Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

class="p1">Как отмечала исследователь М. Костюк в фундаментальном сборнике, посвященном Иофану, его «художественный язык воспринял от авангарда импульс новой выразительности, некоторой свободы формотворчества, а главное – необходимость создания нового творческого метода, не повторяющего предыдущие стили. Важным фактором для Иофана стал отказ от полного отрицания традиции, столь характерного для авангарда. Напротив, классическое всегда играло для него определяющую роль как некая подоснова для творческих поисков. Возможно, эта скрытая традиционная основа делала жизнеспособным и его новые идеи динамики и образности архитектуры»[588].

При этом важную роль сыграло также глубокое знакомство Иофана и его помощников с опытом высотного строительства и новыми технологиями в США, предпринятое в ходе поездки туда осенью 1934 г. Иофан не скрывал своего увлечения американскими небоскребами и делился с ним со Сталиным, который своим видением не мог не воздействовать на архитектора в условиях, когда государство стало заказчиком не только функционального, но и смыслового содержания зданий и сооружений, получивших впоследствии название «сталинский ампир». Сталин ставил задачу обогнать Америку и на фронте архитектуры, предлагая сотворить Дворец Советов выше всех американских небоскребов того времени, да еще увенчанным статуей Ленина, превосходившей по высоте статую Свободы.

Первоначальный успех Иофана в конкурсе на проектирование Дворца Советов показал, что его «находки» оказались наиболее адекватными ситуации и отвечающими потребностям времени. Самое любопытное, что такой поворот в развитии советской архитектуры был предвосхищен и поддержан в конце 1920-х гг. в том числе и Луначарским, который активно выступал за реализм и возврат к классическому наследию также в литературе, театре (вспомним его лозунг «Назад к Островскому!) и изобразительном искусстве. Его вклад в реализацию проекта строительства библиотеки имени Ленина с опорой на классические каноны и мастеров старой школы нашел свое продолжение в дальнейшей эпопее проектирования Дворца Советов. Бывший нарком поддержал изначально именно Иофана, отвергая проект Жолтовского.

На неожиданное возвращение Бориса Иофана в Россию в 1924 г. повлияли не только его взгляды сторонника социалистических идей и одного из участников создания Итальянской коммунистической партии, не принимавшего нарождавшийся в стране фашизм, но и его вера в то, что в СССР наступает эпоха великого созидания и творчества. Эту веру ему помог прочувствовать не кто иной, как А.И. Рыков, который случайно встретился с ним в Италии в 1924 г. уже в качестве председателя Совнаркома после смерти Ленина. В начале 1924 г. Рыков отправился в Рим на лечение после инфаркта, а также для налаживания отношений с Италией в сфере взаимного дипломатического признания двух стран. В столице Италии ему рекомендовали в качестве гида и переводчика Иофана, учитывая его просоветские настроения. По всей видимости, именно во время прогулок по достопримечательностям Рима Рыков, восхищенный познаниями Иофана, предложил ему перебраться в Москву и мог даже пообещать тому первые заказы на строительство. Не могли они не обсуждать и последний итальянский проект Иофана – почти готовый проект строительства посольства СССР в Риме, который, к сожалению, так и не был осуществлен.

Одним из главных конкурентов Иофана «в борьбе» за Дворец Советов, проявив к нему самый живой интерес, выступил знаменитый французский архитектор швейцарского происхождения Ле Корбюзье (1887–1965), не раз посещавший Москву в 1928–1929 и в 1930-х гг., осуществивший проект строительства знаменитого Дома Цетросоюза (проект 1928 г., закончен в 1936 г.) и сблизившийся в ходе своих приездов в СССР с «творческой элитой» Советской страны. Заочное знакомство между знаменитым архитектором и Луначарским началось еще в 1922 г. Летом этого года Ле Корбюзье прислал в Москву наркому несколько номеров журнала «Esprit Nouveau» («Новый дух»), основанного им в 1920 г. совместно с художником Озанфаном в Париже. В этом журнале публиковались статьи об архитектуре с требованиями выработки нового стиля в связи с возможностями строительства зданий из стекла и железобетона. Свою архитектурную школу Ле Корбюзье называл сперва конструктивизмом, позднее функционализмом, подчеркивая, что эстетика здания для него связана с его полезной общественной функцией и соответственной инженерией.

Луначарский дал в 1923 г. в журнале «Художественный труд», редактором которого он был, русский перевод программной статьи Ле Корбюзье «Очи невидящие», а также познакомил советскую общественность с новым художественным движением, в частности, в своем докладе «Искусство и его новейшие формы». Как видим, сотрудничество двух деятелей культуры начиналось весьма благостно. В дальнейшем время от времени они обменивались между собой дружественными, несмотря на возникавшую полемику, письмами.

Ле Корбюзье участвовал в международном конкурсе на здание Дворца Советов в 1931 г. со своим модернистским проектом, но проиграл, в том числе «по вине» Луначарского, критиковавшего проект архитектора. И это привело к настойчивым обращениям Ле Корбюзье к бывшему наркому за поддержкой. 5 марта 1932 г. он посетил в Женеве Луначарского, который с начала февраля этого года был членом советской делегации на Конференции по разоружению, и в ходе краткой беседы просил его посодействовать изменению хода конкурса. 13 марта он написал Луначарскому удивительное письмо, объясняя тому, что «в основе Пятилетнего плана лежит идея… сделать человека счастливым». А для этого надо «повернуться лицом к будущему… действовать и думать сегодня», а значит, отвергнуть проект Жолтовского – «дворец, который будет надменен и чужд народу»[589]. Луначарский перевел это письмо архитектора и послал его В.М. Молотову.

В конце марта 1932 г. на конференции CIAM (Международные конгрессы современной архитектуры) критика решений по проекту Дворца Советом усилилась до тезиса, что «идея современной архитектуры в ее высшем значении потерпела в Москве самое решительное поражение», что мировая революция тем самым «оскорблена», что произошло «предательство Пятилетнего плана» и Москва не достойна проведения там IV Международного конгресса архитекторов (этот конгресс позднее был вообще отменен решением Политбюро и прошел в 1933 г. в Афинах!).

Генеральный секретарь CIAM Зигфрид Гидион пытался, но безуспешно, встретиться 17 апреля в Женеве с Луначарским, чтобы обсудить с ним резко критическое письмо Сталину, подготовленное CIAM. Оно было послано в итоге в Москву 20 апреля и содержало утверждения, что «решение Совета по строительству Дворца Советом является прямым оскорблением духа революции и реализации Пятилетнего плана. Отвернувшись от идей современного общества, которые впервые нашли воплощение в Советской России, этот вердикт сводит архитектуру к церемониальной роли в духе старых монархических режимов». В письме требовалось исправить «ошибку» и предлагалось Совнаркому страны вмешаться в ситуацию, чтобы «добиться изменения решения Совета в том направлении, которого ожидают элиты»[590].

Вот такие страсти кипели тогда на ниве архитектуры, и Луначарский оказался почти в эпицентре этих баталий, хотя напомним, что он уже более 2,5 года не был наркомом просвещения. Когда же руководство CIAM узнало из американских газет, что строительство Дворца Советов могут отдать Р. Гамильтону, демонстрируя тем самым предпочтение «горизонтальным» американцам и стоящему за их спиной