Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

часть: смета Коллегии изобразительных искусств – 20 миллионов, сметы Коллегий театральной, музыкальной – тоже огромные… Если когда-нибудь мечта была близка к осуществлению. То только теперь. При царях все это были только «бессмысленные мечтания, разные кадеты и октябристы только «всею душой сочувствовали…»[537] Еще шел только 1918 г., а основы музейной политики уже закладывались тогда всерьез и надолго…

Чуть позднее в ответ на публикации в американской прессе, обвинявшей большевиков «в вандализме по отношению к музеям, дворцам, являющимся великолепными памятниками старины», Луначарский в статье «Советская власть и памятники старины» с достоинством отвечал: «Мы можем с гордостью и уверенностью отвести от себя это обвинение и сказать, что мы совершили чудеса в деле охраны таких памятников. Конечно, я отнюдь не хочу этим сказать, что за время революционных восстаний и боев не погибли отдельные художественные ценности. Мы знаем о некоторых сожженных барских усадьбах, разрушенных библиотеках, раскраденных коллекциях и т. п. Но ведь надо же понять, что такое великое потрясение, как революция, не может не сопровождаться отдельными эксцессами… Это разрушение не приняло широких размеров и было превращено силой народа, силой рабоче-крестьянского правительства в мощную охрану народного достояния»[538].

Луначарский вместе с Лениным поддержал еще в 1919 г. предложение Горького о том, что при участии лучших питерских антикваров нужно создать специальную Экспертную комиссию, которая следила бы за тем, чтобы огромные художественные ценности, которые изымались из дворцов, особняков, церквей не пропадали, не вывозились за границу, а находили свое место в музеях. И такая комиссия работала в те годы, хотя и не имела особых полномочий. Весьма любопытна ранее неизвестная записка Ленина В.Р. Менжинскому от 24 июня 1921 г. на эту тему: «Горький был вчера у меня и говорил, что Вы обещали ему помочь по делу, кажется, об Экспертной Комиссии. Просит 2 автомобиля. Неужели Вы не имеете власти, чтобы такую мелочь дать ему от Петрогубчека… Помочь Горькому надо и быстро, ибо он из этого не едет за границу, а у него кровохарканье. Так либо распорядитесь экстренно, проявите власть, добейтесь исполнения (а не бумажки)». И это требование Менжинским было исполнено[539].

Существенно, что после переезда 3 мая 1919 г. в Москву Луначарский с женой и сыном поселились в Кремле, в Большом Кремлевском дворце, где раньше проживали дворцовые служащие. В Детской половине дворца находились квартиры семей Я. Свердлова, А. Рыкова, В. Осинского, на Собственной половине – К. Цеткин, в Белом (Фрейлинском) коридоре поселились Л. Каменев, Д. Курский, С. Петропавловский, Л. Сосновский, Д. Бедный, в Желтом коридоре – В. Менжинский, Ф. Дзержинский – в нижних апартаментах дворца, на 2-м этаже разместилась семья Луначарского, на 3-м этаже – К. Радек и Е. Стасова. Позднее Луначарский, по свидетельству посещавших его гостей, переселился в Потешный дворец на 2-й этаж, где всех поражала великосветская обстановка квартиры наркома.

Понятно, что постоянное проживание наркома в Кремле до начала 1922 г. не могло не способствовать его надзору за происходившем в «сердце страны» с точки зрения охраны культурного наследия. Писатель Б. Пильняк как-то ночевал у наркома и оставил такую зарисовку: «В Комнате, где, должно быть, молился Иван Грозный, – стол, диван, стул, шкаф с книгами – и больше ничего, а за окнами конюшьи башни, вот в этой комнате – мне спать. Мы говорим… Но человек устал, и так много в нем человеческой нежности. Надо спать.

– Спите, голубчик.

Кремль, сад. Соборы в Кремле стоят музеями… А другим утром он, в первой пятерке синодика революции, ранним утром, разбудил меня шелестом бумаг…»[540]

Парадокс состоял в том, что в стране даже в суровые 1918–1919 гг. отмечались свойственный революционным периодам духовный подъем и тяга людей к знаниям, культуре, в городах работали музеи, библиотеки, а театры и концертные залы были часто переполнены публикой из рабочих и крестьян. Луначарский позднее сообщал, что посетивший Петергоф консервативный английский дипломат и знаток музейного дела сэр Конвей «посчитал своим долгом, кроме выражения чрезвычайно лестного мнения своего о сохранении под руководством Советской власти наших историко-художественных достопримечательностей, сделать об этом специальный доклад английскому парламенту»[541].

Луначарский во многих публикациях отстаивал необходимость популяризации классического искусства как важнейшей задачи художественной жизни страны. Он разъяснял, что под классическим искусством разумеются «бесспорно ценное в произведениях во всех отраслях искусства. Говорить же, что все старое искусство лишено всякой ценности, что на земле не было великих эпох искусства, великих художников и великих произведений, можно только по лицемерию или по невежеству». Утверждать, что пролетариат должен отказаться от всей прошлой культуры, «может только оголтелый анархист, случайно принявший себя за коммуниста и за марксиста»[542].

Защита такой позиции сопровождалась у Луначарского противодействием идеологам Пролеткульта и так называемого «левого фронта» в искусстве, которые призывали отбросить как чуждые пролетариату ценности старой культуры и начать строить здание новой культуры с нуля. Некоторые, как, например, поэт В. Кириллов, призывали «сжечь Рафаэля», другие предлагали выбросить из лексикона слова «эстетика и красота» как сугубое порождение паразитических классов, а Н.Н. Пунин в газете «Искусство коммуны» (1918. № 1) заявлял: «Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы – как не мечтать об этом новому художнику, новому человеку». А автор скандально известного «Черного квадрата» К. Малевич утверждал: «Скорее можно пожалеть о сорвавшейся гайке, чем о разрушившемся Василии Блаженном».

На претензии «левых» художников, в том числе футуристов, что они со своим формализмом и экспериментами представляют «пролетарское искусство», Луначарский отвечал: «…Не подлежит никакому сомнению, что пролетариат и крестьянство получат гораздо больше от полных человеческого содержания произведений глубоко идейного, глубоко содержательного искусства лучших эпох прошлого, чем от искусства, которое заранее заявляет, что оно бессодержательно, что оно чисто формально, и которое доходит, наконец, до пропаганды абсолютной бессюжетности»[543].

Отметим важное обстоятельство, что в первые месяцы после революции существовал Комиссариат имуществ республики, созданный решением Совнаркома от 9 декабря 1917 г. и призванный принять под свой контроль учреждения бывшего Министерства двора, которому подчинялись не только дворцы, парки с оранжереями, императорские театры, Певческая капелла и Придворный оркестр, Дворцовая ферма, но и императорские театры. С момента своего возникновения этот небольшой по численности комиссариат (не более 15 человек) начал сотрудничать с Наркомпросом, взявшим под свой контроль и управление многие объекты Министерства двора еще в ноябре 1917 г. Уже в декабре этого года два наркомата принимают решение о совместном управлении всеми смежными учреждениями. Постепенная ликвидация или переподчинение старых учреждений, в том числе переход их в ведение других комиссариатов и местных Советов, позволили уже в апреле 1918 г. наркому по делам имуществ П.П. Малиновскому