Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

во всей стране. И все понемногу налаживается, но мое личное отношение с министерствами очень симпатичное, и многое заставляет думать, что я-таки упрочусь и превращусь в совершенно правильного «министра». Пока – хлопот полный рот»[521].

Нарком, закрывая глаза на критику с разных сторон и ужасы революции, нацелился на серьезную культурную работу. И ровно через месяц после Октябрьского переворота он признался жене 25 ноября (8 декабря): «Пока тучи рассеиваются… Некогда отдохнуть. Но я с гордостью могу сказать, что, если страшная напасть прошла стороной – тут и моего меду капля есть. Злились на меня правые ужасно за мое «адвокатство»! Будировали и левые за половинчатость, а в результате и те и другие сознают, что мы удержали их в горячий момент от роковых ошибок…»[522] Луначарский был в то время, по его словам, «страшно исхудавшим» и уставшим (по характеристике Джона Рида, видевшего его в то время, это был «худощавый, похожий на студента, с чутким лицом художника» человек)[523].

Примеры вандализма в те первые дни новой революции, в том числе в отношении архитектуры, принесли не только события в Москве, чуть не окончившиеся отставкой наркома, но и захват Зимнего дворца с последовавшими событиями в Петрограде в дни Октябрьского переворота.

6 ноября 1917 г. в «Известиях» был опубликован приказ по бывшему Министерству двора за подписью Луначарского и председателя Военно-революционного комитета И.С. Уншлихта, в котором объявлялось: «а) с сего числа Зимний Дворец закрытым для всякого рода частных посещений, впредь до окончания работ Художественно-Исторической Комиссии, занятой описью и приемкой находящихся во дворце предметов, б) искреннюю благодарность помощнику начальника дворцового управления князю Ратиеву за самоотверженную защиту и охранение народных сокровищ Зимнего Дворца в ночь с 25-го на 26-е октября 1917 г., а также благодарю тех из дворцовых служителей, кои в эту ночь были и оставались на своих постах, охраняя общенародное достояние дворца…»[524]

Перед нами «прелюбопытный» документ, свидетельствующий и об угрозе «народным сокровищам» со стороны революционной стихии, и о защите этих сокровищ «дворцовыми служителями». А дело было так, что во время и после штурма Зимнего дворца «распоясавшиеся» красногвардейцы, солдаты и матросы начали «громить» дворец, ломая и переворачивая все подряд, и только усилиями «старослужащих» были спасены основные реликвии дворцового ансамбля. Главную роль в этом сыграл… полицмейстер Зимнего дворца и заместитель начальника дворцового управления князь Иван Дмитриевич Ратиев (Ратишвили), который еще в дни Февральской революции спас Зимний дворец от разгрома и кровопролития, когда добился вывести из него войска. В октябрьские дни Ратиев вместе с дворцовыми гренадерами перенес наиболее ценные предметы в бронированную кладовую, а когда опасность миновала, он передал их большевикам. Сразу после переворота Художественно-историческая комиссия при Зимнем дворце осмотрела помещения и зафиксировала разрушения, произведенные толпой. Тогда было отмечено, что «политическая ненависть занимала здесь гораздо более значительное место, чем жажда грабежа… Похоже, что толпа вдохновлялась духом мести, который временами преобладал над жаждой наживы».

Квартира самого Ратиева в Зимнем была почти полностью разграблена, из нее исчезли свитки и старинные книги, которые он долгое время собирал. Вскоре полицмейстер дворца был отстранен от своей должности как «социально чуждый элемент». И хотя та самая «охранная грамота» Луначарского и Уншлихта не раз помогала Ратиеву (в 1924 г. его и членов его семьи арестовали, приговорили к 5 годам лагерей, но все-таки заменили лагерь ссылкой), в 1938 г. он был все-таки расстрелян[525].

Важно, что созданная по инициативе Луначарского Художественно-историческая комиссия была призвана произвести прием и опись наиболее ценных предметов искусства для их каталогизации, а также передачи разным музеям Петрограда не только в Зимнем дворце, но и во всех дворцах и помещениях, входивших в управление бывшего Министерства двора. В том же извещении в «Известиях» от 6 ноября 1917 г. этой комиссии предписывалось: «По дворцам Петрограда, Царского Села, Гатчины и Петергофа прошу продолжать начатую работу по проверке, описи, приемке дворцового имущества и составлению художественно-исторического каталога всех выдающихся… предметов, находящихся в Зимнем дворце и др. государственных дворцах Петроградского района, при участии Правительственных комиссаров т.т. Ятманова, Мандельбаума и Игнатова». Луначарский долгое время лично контролировал всю эту работу и, по воспоминаниям современников, даже водил тогда одновременно экскурсии по залам дворца в Павловске. 11 ноября он провел в Зимнем дворце «совещание по искусству всех комиссаров придворных дворцов… для выяснения вопроса об управлении и сохранении дворцов», уже тогда предложив создать «особый Государственный Совет по искусству».

Что касается Зимнего дворца, то по распоряжению ВРК та же самая комиссия под личную ответственность Луначарского была уполномочена 5 ноября «производить розыски похищенных из Зимнего дворца ценностей в ломбардах, на рынках, у антиквариев с правом отбирать эти вещи, доводя об этом каждый раз до сведения Воен. – рев. комитета»[526]. Если привести краткую хронику событий и решений Наркомпроса по этим вопросам, то станет понятен смысл принимавшихся мер. Уже в ноябре 1917 г. при Наркомпросе создается коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины, которую возглавил Г.С. Ятманов и в работе которой принимали участие крупные ученые С.Ф. Ольденбург, Н.Я. Марр, И.А. Орбели. После переезда правительства в Москву создание аналогичной коллегии в столице было поручено И.Э. Грабарю.

20 ноября Луначарский обратился в Петроградский ВРК с просьбой предварительно согласовывать именно с ним вопрос о реквизиции зданий художественного или исторического значения любыми ведомствами, и 4 декабря 1917 г. Военно-революционный комитет довел до всеобщего сведения «что помещения, занятые под культурно-просветительные учреждения – театры, кинематографы и т. п., – могут быть реквизированы исключительно по особому ордеру ВРК… лишь по соглашению и с утверждения народного комиссара по просвещению тов. А.В. Луначарского»[527].

В феврале 1918 г. Луначарский обратился к деятелям искусства: «На Комиссариат по просвещению падает огромной важности и, при нынешних условиях, огромной трудности задача по охране музеев и дворцов, памятников старины и художественных ценностей как в Петрограде и его округе, так и по всей России. Механическая охрана всего этого несметного достояния вообще невозможна, и надежду на сохранение полностью доставшихся народу сокровищ можно питать только в том случае, если нам удастся превратить их в подлинно народное достояние… Видя перед собой столь трудную задачу, Комиссариат по просвещению счел необходимым создать Государственный совет по охране дворцов и музеев Республики…»

В условиях угрозы немецкого наступления на Петроград именно Луначарский поднял перед Лениным и СНК вопрос об эвакуации наиболее важных художественных и исторических ценностей из Петрограда в Москву, в том числе из Эрмитажа, еще остававшихся там после эвакуации, начатой Временным правительством, и получил полную поддержку: на работу соответствующей комиссии по эвакуации в составе 17 человек и осуществление самой эвакуации