Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Как известно, наглость распространяется от безнаказанности. Анархистским и бунтарским по своей сути выступлениям «Искусства коммуны» за все время ее существования так и не был дан решительный отпор. К единственной попытке сделать это прибег только сам Луначарский, написавший статью «Ложка противоядия», которая была опубликована в 4-м номере той же газеты. В письме жены наркома А.А. Луначарской в редакцию журнала «Коммунист» от 26 апреля 1959 г. сообщалось, что эта статья была написана наркомом после разговора с ним Ленина, который, узнав о нигилистических выпадах на страницах «Искусства коммуны» против художественного наследия, «предложил пресечь выступления такого рода в органах Наркомпроса».

В.И. Ленин, Я.М. Свердлов и другие деятели партии и государства на праздновании первой годовщины Великого Октября у Кремлевской стены.

7 ноября 1918 г.

Подобная реакция Ленина весьма знаменательна. В сущности, это была первая резко отрицательная оценка им «левацких» перегибов в искусстве. Неотложные дела по государственному управлению не позволяли ему на протяжении 1918–1920 гг. подробно вникать в ситуацию, складывающуюся в области искусств. Он вынужден был серьезно обратиться к этому вопросу лишь в конце 1920 – начале 1921 г., подвергнув решительной критике деятельность Пролеткульта, художественную политику Наркомпроса и настроения на этот счет Луначарского. Эти факты говорят о том, что Ленин отнюдь не был, как уверяют нас сегодня некоторые историки, человеком, не вмешивавшимся в вопросы развития искусства и полностью доверявшим в этих вопросах Луначарскому.

В статье «Ложка противоядия» нарком выступил против появившихся у авторов «Искусства коммуны» разрушительных наклонностей по отношению к прошлому и попыток представить футуризм «государственным искусством». Он сообщал: «Некоторые ближайшие мои сотрудники немало смущены первыми номерами газеты «Искусство коммуны». На этой почве – что греха таить – возник даже легонький конфликт между коллегией Комиссариата просвещения Северной области и Отделом изобразительных искусств при том же комиссариате. Признаюсь, и я смущен.

Мне говорят – политика комиссариата в деле искусства строго определена. Не напрасно, – говорят мне, – потрачено столько порой героических усилий на охранение всякой художественной старины; не напрасно мы шли даже на нарекания, будто мы оберегаем «барское добро», и мы не можем позволить, чтобы официальный орган нашего же комиссариата изображал все художественное достояние от Адама до Маяковского грудой хлама, подлежащей разрушению.

Есть и другая сторона дела. Десятки раз я заявлял, что Комиссариат просвещения должен быть беспристрастен в своем отношении к отдельным направлениям художественной жизни. Что касается вопросов формы – вкус народного комиссара и всех представителей власти не должен идти в расчет. Предоставить вольное развитие всем художественным лицам и группам. Не позволить одному направлению затирать другое, вооружившись либо приобретенной традиционной славой, либо модным успехом…»

Далее нарком фактически оправдывал футуристов: «Не беда, если рабоче-крестьянская власть оказала значительную поддержку художникам-новаторам: их действительно жестоко отвергали «старшие». Не говоря уже о том, что футуристы первые пришли на помощь революции, оказались среди всех интеллигентов наиболее ей родственными и к ней отзывчивыми, – они и на деле проявили себя во многом хорошими организаторами… Но было бы бедой, если бы художники-новаторы окончательно вообразили бы себя государственной художественной школой, деятелями официального, хотя бы и революционного, но сверху диктуемого искусства…»

Эль Лисицкий. Агитационный плакат «ВХУТЕМАС – народу!» – образец «революционной живописи» авангарда. 1928

Однако дальше нотаций тогда дело не пошло. «Я хотел бы, чтобы встревоженные газетой лица (здесь имелся в виду Ленин. – С.Д.) не придавали всему этому чрезмерного значения. Не напрасно воинственный футурист Пунин на задворках этого журнала, портал которого украшен исступленными скульптурами Маяковского, изо всех сил потеет над тем, чтобы спасти традиции мстерской иконописи, тревожится по поводу запрещения местной власти вывозить иконы из Мстеры. Я могу уверить всех и каждого, что действительно талантливые среди новаторов великолепно чувствуют и даже сознают, как много чудесного и очаровательного заключается в старине, и, как авгуры, улыбаются друг другу и подмигивают, когда заносчиво поносят все старое, отлично зная, что это только молодая поза, и, к сожалению, воображая, что она им к лицу», – примиренчески заканчивал статью автор[507]. Получается, что, несмотря на резкую критику Ленина, нарком как бы пожурил тогда «хорошеньких» футуристов из отдела ИЗО, веря, что это у них «только молодая поза». В том же номере газеты был помещен ответ «От редакции» и другие статьи, в которых довольно резко опровергались все утверждения Луначарского. И неудивительно, что характер газеты после подобных «дружеских» наставлений Луначарского не изменился вплоть до ее закрытия в апреле 1919 г.

В речи на митинге «Старое и новое искусство» в Петрограде 29 декабря 1918 г. Луначарский так высказался о «ценности» футуризма: «В футуризме, несомненно, есть течение, глубоко связанное с рабочим движением, и в этом отношении многие деятели нового искусства справедливо указывают на свое внутреннее родство с пролетарской культурой… Если нельзя говорить о футуризме в целом как о пролетарском искусстве, то об отдельных художниках футуристического толка, как о художниках, близких к пролетариату, говорить можно. И мы уже видим, как молодое искусство завоевывает себе место в пролетарской художественной идеологии»[508].

В статье «Об отделе изобразительных искусств», написанной в 1920 г., но опубликованной только в 1966 г., нарком вспоминал о том, как развивалась история отдела ИЗО и «Искусства коммуны»: «Быть может, ни один отдел Наркомпроса не подвергался таким нападкам, как Отдел изобразительных искусств. Отдел этот был ответственным прежде всего за доминирующее положение, которое заняло после Октябрьской революции в России искусство футуристического направления. Одни, которые мало знают мои личные вкусы в искусстве, прямо упрекали меня в пристрастии к футуризму и в стремлении привить целой стране мои личные «чудаческие» вкусы. Те, кто ближе знаком с этим моим вкусом, недоумевали по поводу того, что я якобы поддерживаю направление, мне художественно отнюдь не близкое и всегда находившее в целом ряде моих статей довольно определенное осуждение.

Прежде всего чем же объясняется, что «судьбы» русского искусства были переданы футуристам? Для этого надо перенестись в обстановку, следовавшую непосредственно за переворотом. В петроградском художественном мире царило враждебное к нам учредиловское направление. На собраниях Союза художников выносились всякие резолюции более или менее саботажного типа».

Здесь Луначарский вспоминал историю Союза деятелей искусств (СДИ), учрежденного в Петрограде 12 марта 1917 г. и включающего в себя художников всех школ и направлений. Союз стоял на позициях полной автономии в устроении и управлении художественной жизни России. После Октября нарком обратился к союзу с призывом начать сотрудничество с советской властью, однако 17 (30) ноября при обсуждении призыва