Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

мысли в статье «Основы художественного образования»: «Нельзя сказать, чтобы картины Репина были непонятны. Понятны, только говорят они не совсем то, чего хочет пролетариат. А картина какого-нибудь футуриста непонятна пролетариату, и он говорит: «Может быть, она и революционна, но черт ее знает – не разберешь». Как бы нас назвали, если бы мы предложили пролетариату книгу, написанную новой азбукой, с такими выкрутасами на каждой букве, что он не прочтет… Для класса, который хочет учиться жизни, это неподходяще. И он всегда будет стремиться к тому, чтобы воспользоваться наиболее удобочитаемой формой искусства. Эта наиболее удобная форма – форма реалистическая… Художник должен подходить реально к действительности, со всеми законами перспективы, композиции и т. д., со всеми огромными достижениями, которые в этом отношении возможны… Для настоящего времени совершенно не нужно и то изобразительное искусство, которое ничего не изображает[518].

13 марта 1929 г. в докладе на заседании Музейно-методического бюро Луначарский пошел еще дальше, вновь призвав вернуться к наследию передвижников: «Если понимать под словом «футуризм» такое направление, которое стремится обесценить все, что в прошлом создано человечеством, то надо признать, что футуризм является одним из злейших врагов нашей культуры и с ним следует бороться так же, как с проявлениями невежества и чванства…»

Отпор действиям «левых деятелей искусства» постепенно нарастал, но советскому искусству на протяжении 1920-х – начала 1930-х гг. суждено было пережить еще немало всплесков активности «левого» художественного фронта, который представляли тогда уже многочисленные пролеткультовцы, лефовцы, рапповцы и т. д. Однако виток от фактического восхваления и поднятия на щит футуризма до его резкой критики и сворачивания завершался именно в это время, выйдя в итоге к «победе» в 1930-х гг. «социалистического реализма» и в изобразительном искусстве. Однако Луначарский уже снял с себя с осени 1929 г. обязанности руководителя в сфере культуры и искусства, и эта дальнейшая трансформация в культурной политике страны происходила уже без его участия.

Нарком на архитектурном фронте

Казалось бы, нарком просвещения Луначарский не должен был иметь прямое и непосредственное отношение к архитектуре, однако факты, собранные ниже, свидетельствуют об обратном. Приведем их для лучшего понимания эпохи и места в ней «человека-оркестра», как иногда называли Луначарского.

31 октября (13 ноября) 1917 г. Петроградский ВРК выдал удостоверение, свидетельствующее, что «А.В. Луначарский является полномочным народным комиссаром по просвещению и членом правительства Российской Республики», и предписывающее «беспрепятственно пропускать гражданина Луначарского всегда и всюду». Через несколько дней подобное удостоверение подписал Ленин, Луначарский заказал изготовление печатей с показательными надписями «Народный комиссар» и «Народный комиссар по просвещению и ведомству дворцов и музеев Республики». Отметим, что нарком сразу видел свою миссию в том числе и в делах «по ведомству» дворцов и архитектуры.

2 (15) ноября Луначарский, получив искаженную информацию о якобы огромных разрушениях в Московском Кремле в ходе революционных боев, обратился в Совнарком с письмом о выходе из него. Дело заключалось в тех преувеличенных слухах, которые отразил в своей книге американский писатель Джон Рид: «Они бомбардируют Кремль!» Эта новость почти с ужасом передавалась на петроградских улицах из уст в уста. Приезжие из «матушки Москвы белокаменной» рассказывали страшные вещи. Тысячи людей убиты. Тверская и Кузнецкий в пламени, храм Василия Блаженного превращен в дымящиеся развалины, Успенский собор рассыпается в прах, Спасские ворота Кремля вот-вот обрушатся, дума сожжена дотла»[519].

По имеющимся в исторической литературе данным, Луначарский якобы, заявляя о своей отставке, разрыдался на заседании Совнаркома и выбежал из комнаты с криком: «Не могу я выдержать этого! Не могу я вынести этого разрушения всей красоты и традиции…» На самом деле 2 ноября заседания СНК не было. А была довольно резкая беседа с наркомом Ленина, который убедил наркома, взявшего в этот же день заявление об отставке назад.

Этот инцидент Луначарский вспоминал в 1929 г. в дни пятилетия со смерти Ленина: «В свое время я был страшно удручен опасностью, которая грозила некоторым бесценным архитектурным памятникам во время войны, пускавшей в ход артиллерию на площадях и улицах столиц. По этому поводу у меня произошел с Владимиром Ильичом длинный и не лишенный драматизма разговор. Доказывая мне, что величайшая, принципиальнейшая из войн, война классовая никоим образом не может рисковать своим успехом из-за пощады каких бы то ни было ценностей прошлого или настоящего, Владимир Ильич, сам взволнованный тогда разговором, сказал мне, между прочим: «Как же это вы-то, вы, который более других стремитесь вдуматься в великолепное будущее, открывающееся перед человечеством, как же вы не понимаете, что социалистический строй создаст такие здания и такие культурные сокровища, перед которыми все нынешние окажутся пустяками. Никто не говорит, что надо вдрызг разрушать культуру прошлого, она должна послужить опорой для будущего. От прошлого социализм не отречется, и музеи, и памятники существовать будут. Но разве можно хоть на минуту установить какое-нибудь равенство значения между всем, что создано в хаотический период классовой истории человечества, и тем, что оно создаст в бесклассовый социалистический период своей истории?»…Я совершенно ручаюсь за точность передачи мыслей тов. Ленина»[520].

Никольские ворота Кремля после обстрела во время революционных событий в Москве в октябре – ноябре 1917 г.

Что касается разрушений в Москве, то Луначарский при посещении столицы в начале декабря 1917 г., единственный раз в этом году всего на три дня, специально изучил этот вопрос и пришел к выводу о явной преувеличенности слухов. Впоследствии нарком лично занимался вопросами ремонта и реставрации кремлевских зданий, смягчая «грехи» первых дней революции. Уже 4 января 1918 г. он вынес на рассмотрение СНК под председательством Ленина вопрос «Починка Кремля», и на следующем заседании СНК 14 января было принято решение об ассигновании средств на ремонтные работы, которые в связи с переездом в Москву правительства еще более ускорятся. А 5 января 1918 г. нарком подписал распоряжение об объявлении Московского Кремля собственностью республики, что предполагало особую ответственность за сохранность сооружений, памятников, соборов и монастырей на его территории: «Все находящиеся в пределах Московского Кремля сооружения, памятники искусства и старины, независимо от принадлежности их или нахождения в пользовании того или иного ведомства или учреждения, включая сюда церкви, соборы и монастыри – составляют собственность Республики. Никакие перестройки или переделки, исправления и реставрации не могут быть производимы в них без надзора и контроля Московского художественного совета…»

Заниматься новоиспеченному наркому было чем. «Подумай, что это за какая-то прямо нелепая сказка, – писал он жене 16 (29) ноября 1917 г., – ведь я фактически заведую всеми дворцами царей, всеми музеями, а придется – всеми государственными театрами и стать во главе культурной работы