Дом с секретом и его притяжение. Часть 1 - Ольга Станиславовна Назарова

– Я больше не принц! – вслух сказал сам себе Герман. – А кто я? Да, видимо… то самое отребье.

Только вот почему-то никак не получалось назвать так Соколовского, который не был родовитым – он не царевич, не королевич, даже не дворянин! Никак язык не поворачивался обозвать быдлом Татьяну, которая словно рукой отодвинула от него боль – в очередной раз, которая взяла да и смахнула с его сердца тянущую тяжесть этим её «прощаю».

– А Крамеш? Да он вообще ворон, да? Ага, ворон, и, кстати, вредный и опасный жутко. Но… но помог же он мне, да ещё как – жизнь спас. Пусть его и послал Сокол, но кофе, тот горячий кофе…

У Германа аж горло перехватило, когда вспомнилось то ощущение – словно не сладко-горький напиток льётся в горло, а сама жизнь вливается обратно.

– Он же мог ничего этого не делать, утонул бы я, да и ладно, что ему до меня? Да пусть бы даже не утонул, но наглотался бы той гадости, меня ж наизнанку выворачивало бы! Но он помог, и я благодаря этому смог всё выдержать с поднятой головой, как прин… нет, как человек! И это он-то мусор?

Привязчивое «принц», конечно, так сразу не собиралось покидать Геннадия – куда ж деваться-то, если всю свою жизнь он только этим и мог гордиться, особенно когда был в лягушачьей шкуре. Но это у него отняли. И тут Герман призадумался, а потом решительно произнёс:

– А может, это и хорошо! Как принц, я должен был слушаться фатер и мутер, жениться на Марианне и быть у неё ковриком под ногами! Спасибо, я уж как-нибудь без этого обойдусь! Не принц? Не часть семьи? А нужна такая семья, где за отказ от повиновения, где за то, что ты типа «опозорил родню», тебя в болоте приковывают на несколько дней? И выход – или женись на помешанной на власти психопатке, или тони в болотной жиже? И так ли уж нужен был мне титул? Да в исконных землях этих принцев… что лягушек на болотах, и что? Живут как… как последние дурни!

Герман невольно вспомнил свою жизнь в замке родителей Гертруды и её саму:

– И тоже – нос задрали, а собственных ног не видят! Что плохого я им советовал? Я же знаю, как можно нормально жить! Да, утеплить проклятый нужник, чтобы с того самого места не сдувало! Это трудно, что ли? Но нет, они ж не могут о низменных вещах думать! Да я ж не предлагал местному королю молоток в руки брать просил – дайте мне столяра, я ему объясню, как лучше сделать! Нет, нос вздёрнули, типа не лезь, триста лет всем предкам в тыл надувало, и дальше так будем жить! А еда? Да скажи повару потушить того же зайца с луком, уже лучше будет! Пусть сливок добавит – они есть, я видел. Так нет! Не по чину вникать, так что сиди, Герман, и грызи сухую зайчатину! Жрут всякое… непотребство, но опускаться до того, чтобы совет выслушать – ни-ни, как можно – это низкие материи, о них только отребье может размышлять, а принцам и королям не годится. Они никак не могу себе позволить подумать о том что является делом слуг!

Он сообразил, что оскорблённо раздувает ноздри, а осознав это, горько рассмеялся:

– Что уж теперь… прошло моё время! Был сыном, принцем, стал… никем, рабом, грубо говоря. Хотя…

Он покосился на свёрток с деньгами и усмехнулся:

– Да кто бы из них – моих, в смысле, бывших моих, или тех, кто в исконных землях – отдал рабу столько денег, пусть и честно им заработанных? НИКТО! Никто и никогда. А узнали бы, что раб хоть частичку утаил, кнутом бы запороли! А он взял и отдал. Почему?

Геннадий уже засыпал, когда в голову пришёл ответ:

– Он просто высокого полёта… ему нет нужды унижать меня, лишая всего, чтобы чувствовать себя выше. Клятву он с меня взял, потому что не доверяет, это и понятно. А под клятвой я физически не могу навредить ни ему, ни тем, кто под его началом, а издеваться или забирать что-то для меня важное у него нет необходимости.

***

На следующее утро Герман понял, что, во-первых, температуры у него явно нет, во-вторых, ничего не кровоточило, в-третьих, подняться с постели он не мог – сказались дни его стояния в болоте.

– А в-четвёртых, – дополнил он, вспоминая свои ночные размышления, – и спасали меня, и лечили, и деньги по-прежнему лежат на столике – весь свёрток. И кто тут полный дурак? Я дурак! Ведь могло же быть совсем по-другому!

Он прислушался к себе, понимая, что, конечно, это ужасно – стать, как сказал Сокол, «до конца» слугой, в сущности, полностью управляемым рабом – не этого он хотел, совсем о другом мечтал, но…

– Но это самое лучшее, что могло меня ожидать при моём раскладе!

И тут до него дошло, что вообще-то Сокол может ему прямо сегодня ПРИКАЗАТЬ ехать на поиски очередного тайника, и, возможно, даже к тому болоту, у которого стоит загородный дом Марианны.

Всё осознание его теперешнего рабского существования разом навалилось на Геннадия, так, что он зажмурился от безнадёги и шею в плечи втянул, хоть и больно было двигаться, наверное, поэтому и не видел, что в комнату заглянул Сшайр, серьёзно осмотрел замершего в нелепой позе и тихо стонущего типа, и так же беззвучно удалился.

Татьяне не очень-то хотелось идти в подвал, но Сшайр был вполне серьёзен:

– Ему нехорошо… я запах чую, да и видно по нему.

Но как она не подозревала симуляцию, сразу стало понятно, что Генчик не врёт – во-первых, отвечая на вопросы, он не квакал, а во-вторых, он реально страдал не просто от болезненных ощущений, а ещё от того, что кто-то видит его в таком состоянии.

– Миозит, – вздохнула Татьяна. – Ну конечно! Вы же стояли в холодной воде, да ещё такое напряжение…

– Ты знаешь, что со мной случилось? Нееет... – обречённо выдохнул Геннадий, всерьёз рассматривающий то, что с ним приключилось, как позор позорный, а тут ещё и осознание разности их положения пришло. – В смысле, вы знаете… я же теперь не принц, я никто!

– С чего вы такую ерунду взяли? – всерьёз