Дом с секретом и его притяжение. Часть 1 - Ольга Станиславовна Назарова

– Но что? – дёрнулся он так, что цепь натянулась, а ошейник врезался в горло.

Переждав кашель Германа, Крамеш равнодушно сказал:

– Да ты ж ненадёжный совсем. Ты гадишь, подличаешь, подставляешь, сбегаешь. Сам понимаешь, к чему трратить на такого усилия? Прроще кого-то из исконных земель прривлечь на поиски – дешевле будет.

– Я… – Геннадий хотел было сказать, что больше так себя никогда не поведёт, но сообразил, что вряд ли Сокола бы это убедило – очень уж по-детски звучит. Тогда ему пришла в голову мысль, от которой внезапно стало теплее в груди, словно там зажегся крошечный, слабый огонёк надежды:

– Я под клятву к нему пойду! – тихо сказал Герман. – Так… я буду безопасен!

Крамеш удивился:

– Да ладно… и ты сам это предлагаешь? Ты понимаешь, что он же может тебя никогда от клятвы не освободить? Ты в рабство согласен идти?

Герман горько рассмеялся:

– Знаешь, я тут стоял и всё вспоминал, что лучше, чем у Сокола, мне нигде и никогда не было! Разве что дома в детстве, когда я по наивности ещё надеялся, что проклятье как-то пройдёт мимо меня – всё же бывает в первый раз, а вдруг и мне бы так повезло...

– Ты был свободен и получал за работу деньги, – напомнил ему Бескрайнов, подумав, что у него самого и детства-то не было толком.

– Да, и сам всё испортил, – нельзя сказать, что эти слова дались Геннадию легко – нет! Он едва их выговорил, но подталкивала безнадёжность, грозящая залить тот самый огонёк, дающий шанс выжить. – Я САМ ВСЁ ИСПОРТИЛ! Но я хочу жить.

– Так ты и у Марианны будешь жить. Сокол может быть жёстким, ты знаешь.

– Сокол жёсткий, но не жестокий. Ты же тут потому, что он отправил, да? – c неожиданной проницательностью спросил Герман. – Можешь не отвечать, я сам знаю.

Он поднял голову и посмотрел в небо, тёмное, холодное небо с ледяными звёздами. Подумать только – там мириады звёзд, и ни одной нет никакого дела до него! Никому нет дела. А вот был человек, которому до него дело ЕСТЬ! Да, Сокол никогда не позволит себя использовать, его не обмануть, не употребить в своих интересах, не отнять ничего – поди отними, всё равно вернётся за своим! Но…

– Но он не жестокий, – упрямо повторил Геннадий. – Ему не доставит удовольствия мучить меня, а ещё… Я слышал, что он не бросает своих.

– Это точно, – кивнул Крамеш. – Не брросает.

– Я пойду под клятву! Да, я не хотел этого, но у меня нет выхода – в миллион раз лучше служить такому, как Сокол, чем быть игрушкой, забавой для Марианны. Только… только я не знаю, возьмёт ли он меня? Ты же говоришь, что можно найти кого-то из исконных земель…

– Можно, – кивнул Крамеш. – Но я спррошу у него. Утрром спррошу.

Геннадий посмотрел на восток – там ещё даже полоски светлой не было.

– Долго ещё, – вздохнул он. – Ну ничего, я буду ждать.

– Ты только учти, что, когда явится этот твой… тюрремщик, бррёвнышко надо будет оттолкнуть от себя подальше. Вон, в сторрону камышей, – Бескрайнов кивнул на заросли около коряжины, где устроился.

– Да… я понимаю, – Геннадий вцепился в бревно, словно в последнюю свою надежду.

– Не тррясись, я его тебе потом обрратно прригоню, – вздохнул Крамеш. – А пока полетел я в машину. – Может, ещё утрром пррилечу, уточню, а не перредумал ли ты, а то, чего Соколу сюда пррросто так кататься.

Герман хотел было сказать, что не передумает точно, но ворон уже взлетел.

– Хоть бы вернулся… Хоть бы Сокол захотел меня принять… – Геннадий крепко держался за бревно, для надёжности дважды обвив его цепью. – Жить хочу! Пусть под клятвой, но жить! Так, чтобы не издевались, а Сокол точно не станет!

Он даже уснуть смог, несмотря на холод, комаров и подозрение, что на нём висят уже все пиявки из здешнего болота – укусы их он не ощущал, видимо, от холода чувствительность кожи снизилась.

***

Утром Крамеша не было, Герман, в попытках высмотреть ворона, не отрывал взгляда от неба, а заслышав издалека голос троюродного дяди, пересилил себя, решительно оттолкнув спасительное брёвнышко и стараясь не думать, что с ним будет, если Сокол решит, что ему не нужен такой человек, как он, и велит Крамешу возвращаться домой.

– Он обещал, что вернётся и бревно мне обратно толкнёт. Значит, вернётся? Да? А если ему прикажут сюда не возвращаться? – если честно, Геннадий так погрузился в эти мысли, что даже не сразу сфокусировался на дяде, собственном отце и Марианне в ядовито-зелёном костюме, которые пришли к болоту.

– Я смотрю, ты вынослив… Надеюсь, ты уже достаточно прочувствовал безвыходность своего положения. Так что? Готов к свадьбе? – спросил Германа отец.

– Нет, – такой ответ ошарашил родителя так, что он недоуменно переглянулся со своим родичем.

– Что? Ты что, думаешь, я позволю тебе отсюда выйти? Ты скорее останешься навсегда в этом болоте! Ты – позор нашего рода!

– Ты это уже говорил.

– Твоя мать плачет от стыда! Она надеется, что ты станешь мужем Марианны Леопольдовны и хоть так возместишь нашему роду тот вред, который ты причинил, – не унимался отец.

– Мне очень жаль, что я вам принёс столько расстройства, – ядовито прозвучало, но что поделать, сарказм даже кваканья не пропустил – не ложь это была, – только я всё равно не женюсь на Марианне! – Герман понимал, что он пока не знает, что скажет Соколовский и какую весть принесёт ему Крамеш, а может… может, и никакой не будет, просто не плеснёт рядом чёрное крыло, а ночью закончатся силы, не будет ни поддержки, ни надежды, и вряд ли по нему кто-то заплачет – он же позор рода, но… но он всё равно не мог согласиться!

– Марианна Леопольдовна… Простите его, видимо, длительное пребывание в болоте неблагоприятно сказалось на умственных способностях моего сына, – заюлил рядом с гостьей родитель, но она только отмахнулась:

– Он выносливее, чем я думала, и это… замечательно! Я подожду ещё.

Сказала, словно камень в воду уронила, точнее, метнула прямо в «женишка», мол, никуда тебе от меня не