Александр II - Коллектив авторов

началось как начало грозы. Несколько полусуровых слов его величества. Грохотанье думных старцев в разных полуфраках, выражавших убеждение в необходимости остановить поток. Нападки на земство со стороны министра финансов mezza voce[180] и со стороны столпа самодержавия генерала Зеленого fortissimo[181]. Предложение графа Панина сделать Платонову за его председательство здесь «внушение» и впредь его не утверждать предводителем. Сочувствие этому предложению со стороны князя Долгорукова. Все это походило на гул дальнего, но приближающегося грома. Великий князь сказал несколько умеренных слов, но, посматривая на меня, иногда морщился, как бы предвещая недобрый исход. Государь обратился к князю Гагарину, который сказал, что полагает услышать что-нибудь от меня. До тех пор я молчал и спокойно выжидал подобающего времени, ограничиваясь отрывочным исправлением некоторых неверностей в приводимых другими цифрах. Вызванный словами князя Гагарина, я начал свои объяснения, без особого труда восстановил вопрос в надлежащей форме, указал на ту роль, которая выпала на мою долю по этому делу с 1862 года, и кончил моей хладнокровной программой дальнейших со стороны министерства распоряжений. Небо прояснилось, дальний гром замолк, программа одобрена. В заключение государь весьма ласково меня благодарил, великий князь меня поздравил, и занавес на сей раз опустился. Я оказался вдруг как будто бенефициантом. <..>

Припоминая то, что я сегодня видел и слышал, во мне остается впечатление чего-то цинического, совершенно недостойного государственной деятельности. Государь созвал мужей совета. Он был прав. Он предложил им вопрос на обсуждение. Но что сказали они и как обсуживали они этот вопрос? Не как советники, но как приказчики. Не перед государем и для государя, а перед барином и для барина. К коим струнам человечески-монаршего сердца обращались они? Как всегда, к слабейшим и низшим, а не к благородным и возвышенным. Что проповедовали они? Ограничения, прощения, взыскания, безмолвие и боязнь. Ни в одном слове не выразилось сознание, что и они, мужи совета, чинодержатели и звездоносцы, граждане государства, что они имеют первенство над другими, но и долг предстательства[182] за других. Конечно, нужно воздерживать, исправлять и указывать, но нужно также и ободрять, и направлять, и голубить. Для них русский мир – фольга, русский люд – декорация, вся Россия только подножие для их призрачного величия. Эксплуатация в больших размерах и притом такая наивная, частью бессознательная, частью беззастенчивая, грубая, жесткая, печальная и смешная!

31 декабря

Утром доклад в Зимнем дворце. Государь еще раз благодарил за вчерашнее заседание и при прощании, желая доброго нового года, вновь удостоверил меня в своем полном доверии, благодарил за труды и заявил намерение меня поддерживать?!?

1866 год

3 февраля

Целый день дома. Работал. Читал. Становлюсь не способным к дельной работе. Кроме утомления, нет поддерживающей надежды на успех, нет определенной цели. Как врачи при неясности болезни действуют симптоматически и употребляют средства не против недуга, а против его признаков, я действую большею частью не по своему к определенной цели направленному произволению, а по указаниям обстоятельств, мешая там, подсобляя здесь, справляясь с текущим как бы впредь до времени. Постоянный Provisorium[183]. Между тем время течет, а жизнь уходит.

4 февраля

Вечером на бале у французского посла. Beau bal[184]. Лет тридцать тому назад в том же доме, в тех же комнатах я бывал на балах графини Воронцовой. Вспоминаю ее и весь ее тогда окружавший мир. Живых свидетелей и участников еще много, но при всем том между тогдашним и нынешним почти ничего нет общего. Как будто совершилась революция между двумя эпохами. Наши борзописцы толкуют о 19 февраля. Нет, не отмена крепостной зависимости крестьян, сколь ни велико это дело, составляет главную грань между настоящим и прошлым. Падение крепостной зависимости духа – вот что их разделяет. Взгляды и понятия изменились. Сила тяготения к центральному солнцу власти уменьшилась. Каждый начинает смотреть на самого себя как на самостоятельную единицу. Вполне ясного сознания еще нет; уменья и подготовки еще менее, но повеяло ветром, который со временем сметет противупоставляемые ему преграды. Вопрос в том, сметет ли он только дряблое и отжившее или усилится до бури, которая поломает и живое. Зависит от правильности наблюдений и взгляда в Зимнем дворце.

17 февраля

Заседание Совета министров по делу о Бессарабской железной дороге и по совокупленному с ним неизвестно почему вопросу об устройстве у нас казенного рельсового производства. Заседание неутешительное, но зато одно из самых поучительных, в которых мне привелось участвовать. Поучение 1-е. Совет министров решительно потерял всякое значение. Государь, очевидно, собирает его для формы или разве только на случай каких-либо неожиданных выдумок или придумок со стороны тех, чье мнение он уже разделяет. Поучение 2-е. Близорукость некоторых членов совета изумительна. Они не только верят еще в силу своих аргументов при начале совещания, но и не замечают полной решимости его величества даже и в то время, когда он ее явно обнаруживает. <..> Поучение 4-е. Государь решительно не замечает недобросовестности и наглости, с которыми подбирают подходящие аргументы Чевкин всегда, а Рейтерн иногда. Поучение 5-е. Государь поддался под любимую мечту генерала Мельникова насчет постройки железных дорог правительственными средствами и решительно не соображает финансовой части дела. <..> Поучение 7-е. Государь раздражается критикою нашего финансового управления и управления Министерством путей сообщения и поддерживает тем упорнее и то и другое. Поучение 8-е. Рейтерн и Мельников не прочь от канцелярских маневров для влияния на государя, и государь им поддается. <..> Поучение 9-е. Ничье мнение не имеет веса перед государем.

25 февраля

Утром доклад у его величества. Государь упоминал о разговоре с графом Шуваловым перед его отъездом. Шувалов говорил о возрастающем нерасположении к правительству и о том, что отсюда действуют или стараются действовать на земские собрания.

1 марта

Сегодня в собрании дворянства князь Щербатов провел en coup de main[185] предложение о всеподданнейшем прошении в 4 пунктах, из коих 1 – й требует законодательного исхода всякого законодательного ходатайства дворянского и земского собраний; 2-й – рассмотрения в Сенате по 1-му департаменту всякого ходатайства не законодательного; 3-й – распространения на земства права выбора депутатов по своим ходатайствам и 4-й – права заседания и голоса для этих депутатов в Государственном совете и Сенате.

2 марта

Завтра после Совета министров его величество предложит нам к обсуждению вопрос о том, что делать.

3 марта

Совет министров. Дело Новосильского и министра финансов[186]. Потом государь оставил у себя для отдельного совещания князя Гагарина, графа Панина, князя Долгорукова, министра юстиции, великого князя генерал-адмирала и меня.