Александр II - Коллектив авторов

и своим кепи, старался дать понять публике непонятные приказания прекратить гимн. Некоторые, ближе к царской ложе, начали понимать и решились вполголоса шикать, другие смотрели в остолбенении на загадочную противоположность между императорскою труппою, очевидно с разрешения и по приказанию императорской дирекции поющую на сцене, и министром императорского двора, усиливающимся из императорской ложи заставить замолчать эту же самую труппу. Между тем гимн кое-как допели. Раздался слабый, полузамирающий крик: «ура!», потом все затихло, и 3000 людей начали в недоумении посматривать друг на друга, как будто все вместе и каждый из них в особенности внезапно сотворили огромное неприличие.

Оказалось, что граф Александр Адлерберг пытался вторичным пением гимна дать случай поправить безмолвную встречу, но что государь не захотел подогретого блюда, а граф Владимир Федорович Адлерберг, совершенно растерявшись, разыграл в ложе ту непостижимую роль, в которой мы все его в изумлении видели. Настоящий виновник всего – граф Шувалов. Он придумал повестки.

19 сентября

Утром в Государственном совете. В нем присутствовал в первый раз цесаревич. Ему еще не предоставлено участие в решении дел, и он сидит возле государственного секретаря или докладчика. Он и весь совет были в лентах. Все обошлось благоприлично. После заседания председатель и члены совета отправились вверх, чтобы записаться у его высочества.

Великий князь Константин Николаевич передал мне собственноручную записку, в которой он изложил свои мысли по предмету созыва при Государственном совете особых съездов депутатов от дворянства и земства. Он желал, чтобы я прочитал ее во время заседания и затем высказал свое мнение. Я заявил по прочтении, что не имею ни одного возражения против содержания записки. Тогда великий князь передал ее князю Урусову для редакторской разработки. Заезжал к министру финансов, чтобы постараться согласить его на отпуск дополнительных денег, требуемых генералом Треповым на устройство с. – петербургской полиции. Толку добился только наполовину. Рейтерн от природы туп и неприятен.

10 октября

Страшно то, что наше правительство не опирается ни на одном нравственном начале и не действует ни одною нравственною силою. Уважение к свободе совести, к личной свободе, к праву собственности, к чувству приличий нам совершенно чуждо. Мы только проповедуем нравственные темы, которые считаем для себя полезными, но нисколько не стесняемся отступать от них на деле, коль скоро признаём это сколько-нибудь выгодным. Мы забираем храмы, конфискуем имущество, систематически разоряем то, что не конфискуем, ссылаем десятки тысяч людей, позволяем бранить изменою проявление человеческого чувства, душим, вместо того чтобы управлять, и, рядом с этим, создаем магистратуру, гласный суд и свободу или полусвободу печати. Мы – смесь Тохтамышей с герцогами Альба, Иеремией Бентамом[204]. Мы должны внушать чувство отвращения к нам всей Европе. И мы толкуем о величии России и о православии!

18 октября

Вчера великий князь говорил мне, что он сказал государю о своем проекте выборных дворянских и земских комиссий при Государственном совете. Государь как будто не помнил. И здесь не изумляюсь.

20 октября

Сегодня Совет министров, чтобы выслушать чтение отчетной записки министра народного просвещения по поводу совершенной им поездки. Записка составлена весьма хорошо, но, тем не менее, несет признаки хронического младенчества наших государственных мужей. Граф Толстой в ней испрашивает разных разрешений по учредительным и сметным вопросам, которые никогда не могут быть разрешаемы правильно без коллегиального обсуждения в Комитете министров или Государственном совете. Подобная вера в единоличное экспромтное решение дел государем обозначает точку зрения тех, кто не замечает невозможности в наше время и при усложненных условиях администрации правительствовать без системы по одному вдохновению или быть живою системою и для последовательности распоряжений опираться на одну память.

После чтения государь благодарил графа Толстого, протянул ему руку через стол, и граф Толстой через стол поцеловал эту руку.

27 октября

В Совете министров, где обсуживался при председателе Комитета железных дорог графе Строганове и при двух генерал-губернаторах – Коцебу и Безаке – вопрос о новых предложениях Офенгейма насчет Южной железной дороги от Черновиц, мне следовало молчать. Несмотря на очевидную правильность воззрений нашей стороны, столь же очевидно было, что государь станет на противной стороне г<оспод> Рейтерна, Мельникова и Безака. Я, однако же, высказал свое мнение. Конечно, напрасно. Никто, кроме вышепоименованного trio, не говорил против нас. Мнение решительного большинства совета явно было за нас. Тем не менее государь весьма жестко решил дело в противном нам смысле. Он даже не поберег своего брата, наместника кавказского, который решился, покраснев от обычной застенчивости, заявить себя в пользу взгляда князя Горчакова, генерала Коцебу и пр. Государь почти перебил великого князя и, сказав: «А я решительно другого мнения», заключил заседание. К подобным развязкам я давно привык, но не могу привыкнуть к той недобросовестности, с которой министр финансов излагает свои тезисы, и к тем натяжкам, которые он употребляет для уловления высочайшей воли. Его победы – Пирровы победы. Они дорого стоят. Придет день, когда сведется итог.

27 ноября

Продолжительный разговор с Шуваловым, который все толкует о предстоящих, по его мнению, неизбежных coups d'Etat[205] в отношении к прессе, к земству и к судебной реформе. Отвечал, что при известных условиях считаю возможным только первый, другие же два признака решительно невозможными, и обратил его внимание на то, что я назвал systheme viager[206].

3 декабря

Самая опасная черта нашего переходного и временного положения заключается в том, что продолжительность его окончательно разлагает все элементы охранительных сил. Начинаю терять надежду и на возможность того способа разрешения нашей участи, который так долго мне казался если не вполне удобным, то по крайней мере верным. Общество более и более расшатывается и распадается. Неудовольствие и недоверие укореняются. Prestige правительства, давно бледнеющий, окончательно потухает.

19 декабря

Утром в Государственном совете. Сцена между великим князем и князем Гагариным. По поводу одного неважного дела, касающегося земских учреждений. Великий князь, постоянно помышляющий о восстановлении своей популярности учреждением при Государственном совете особых съездов или комитетов из депутатов от дворянства и земства (см. мысль, заявленную мне 4 апреля), предложил мне взять обратно мое представление, с тем чтобы осведомиться по ближайшему моему усмотрению о взгляде самого земства на предлежавший вопрос. Генерал Чевкин, почуяв довольно верно, с какой стороны и какой поднимался ветер, начал возражать, но мягко. Князь Гагарин, в свою очередь, сказал, что он в этом видит конституционное начало. Великий князь вышел из себя, перерезал речь князя Гагарина и, сказав ему: «Я вам это припомню», кончил объявлением, что подобных предположений в Государственном совете нельзя выражать. После заседания он объявил мне, что