Александр II - Коллектив авторов

влиянием убеждения, что необходимо без замедления спасать Архангельскую губернию. <..> Нынешние толки о голоде вообще порождены газетными статьями и усердной услужливостью некоторых придворных, но нужда действительно есть, и во многих местах весьма тягостная. Возможные меры приняты и продолжают приниматься без вредного треска Министерством внутренних дел, но будущность возбуждает немалые опасения. Всего хуже то, что внимание высшего правительства мало сосредоточивается на истинных причинах современных явлений. Законодательство 19 февраля не ограничилось отменою крепостного права. Оно уменьшило производительность страны, в особенности в средних и северных полосах империи, и даровало неподготовленным крестьянам такой простор самоуправления, каким не пользуется никакое другое сословие и который им несомненно обратился во вред. Таким образом, растрачены ими в шесть лет шесть миллионов четвертей разного хлеба из сельских запасных магазинов. Совпадение новой акцизной системы с крестьянскою реформою и особенности этой системы немало способствовали обеднению части сельского населения и к отвлечению его от производительного труда. С другой стороны, меры, принятые в Западном крае, не ограничились подавлением мятежа, но разорили значительную часть этого края. При таких условиях весьма естественно возвышение цен на предметы продовольствия и еще естественнее, что в случае повторения неурожая надлежит ожидать действительного голода, и ожидать его в таких размерах, при которых уже не будут учреждаемы комиссии под председательством генералов Зиновьевых.

8 февраля

Занимаюсь составлением задуманных четырех записок. Одна – о печати – мною продиктована. Для других – материал подготовлен.

22 февраля

Утром Государственный совет. Потом Главный комитет. Затем дома. Разбираю и привожу в порядок бумаги.

Передал государю мои четыре записки.

24 февраля

Утром соединенное заседание Департамента законов и экономии в Государственном совете. Потом был у Адлерберга. Мне показалось, что он догадывался, о чем будет речь, и что не он один догадывался. Приличные фразы были с обеих сторон высказаны. Посмотрим, что далее будет.

26 февраля

Утром в Аничковом дворце. Съезд довольно значительный. Был там, чтобы быть виденным. Меня видели, и я уехал, не оставаясь после обедни для завтрака. Государь осведомился о состоянии моих глаз. По выражению его лица нельзя было догадаться, передавал ли ему граф Адлерберг о моей просьбе или нет.

28 февраля

Доклады. Выезжал. Видел у себя Потапова и Баранова. Они не подозревают, что мне до них уже мало дела. Получил от Адлерберга записку, в которой он сообщает, что государь очень справедливо и верно оценил мое анормальное положение и поводы к моему уходу и что его сожаление весьма искренно. Тем лучше. Я только и желаю дружелюбного расставания. Между тем комиссия в Аничковском дворце продолжает свои подвиги, и в них, за кулисами, одну из главных ролей играет Качалов. Комиссии дан заимообразно миллион из казначейства, и она закупает секретно хлеб, не говоря пока, куда оный предназначается. Оригинально то, что сам цесаревич заявил желание, чтобы «Северная почта» не печатала сведений министерства из опасения повредить благотворительной подписке. Таким образом, министерство упрекают в безмолвии, а с другой – его же просят безмолвствовать.

19 марта

Благодаря Богу, могу вновь пользоваться глазами. Сегодня выезжал. Был у их императорских величеств, у великого князя Константина Николаевича и у великой княгини Елены Павловны. Везде благосклонные аудиенции. Государь еще раз выразил ожидание и желание, чтобы поправление моего здоровья позволило мне вновь обратиться к более деятельному участию в делах. Он говорил о несостоявшемся желании генерала Тимашева отстранить от себя заведывание делами печати и выразился в смысле признания необходимости осуществить другое его предположение насчет учреждения исключительно одного органа правительственной прессы. <..>

Генерал-адмирал выразил также сожаление о моем уходе и спрашивал о направлении моего преемника. В общем итоге меня везде сопровождало одно и то же впечатление. В моем уходе более видят перемену лица, чем перемену умственной и нравственной единицы, имеющей свое значение по свойственным ей отличительным признакам. Впрочем, это естественно. Главный из этих признаков никогда не мог обнаруживаться явно и потому остался полунезамеченным. Я был министром на европейский лад, никогда не признававшим правильности [принципа] stat pro ratione voluntas[217] и никогда не стремившимся к безусловному сохранению известных условий нашего государственного быта. Я один так думал, чувствовал и действовал. Не в первый раз замечаю, что это осталось частию недосмотренным потому только, что считалось слишком неправдоподобным. Точно так же никто не заметил, по-видимому, главного различия между другими министрами и мною. Я мог бы завтра быть министром в любом европейском государстве, пожалуй плохим министром, но все-таки я бы мог им быть. Никто из моих товарищей не мог бы со дня на день быть министром, хотя бы в Вюртемберге или Бадене. Им пришлось бы перевернуться наизнанку, мне нужно было бы только сбросить часть внешней оболочки.

Записки сенатора

Я. Г. Есипович

4 апреля 1866 года был понедельник Фоминой недели. По понедельникам бывают заседания Общего собрания Государственного совета; и в этот понедельник 4 апреля 1866 г. было тоже обыкновенное заседание под председательством великого князя Константина Николаевича. Заседание началось, как обыкновенно, после половины первого, а кончилось нельзя сказать «как обыкновенно», потому что срока для окончания заседаний не было и не могло быть, ибо зависело это от числа дел, от разговорчивости членов, от важности вопросов, возбужденных в заседании. Словом сказать, кончилось это заседание самым мирным и естественным путем в четвертом часу пополудни. Некоторые члены, немногие впрочем (в том числе граф М. Н. Муравьев), уехали, другие оставались, ожидая заседания Главного комитета об устройстве сельского состояния, которого они были членами, а большая часть просто разговаривали. Председатель ушел в свой кабинет, который отделялся от залы заседания маленькою проходною комнатою и столовою. Я был в то время и<сполняющим> д<олжность> статс-секретаря Департамента гражданских и духовных дел и потому тоже был в зале заседаний; разговаривал я с Н. И. Бахтиным и А. С. Норовым. Вдруг из комнаты, в которую ушел председатель, раздался пронзительный голос или, вернее, крик: «Князь, Василий Андреевич! Василий Андреевич!» Это был крик великого князя. В этом крике слышались и гнев, и ужас, и нетерпение. Этот крик поразил всех.

«Что такое?» – невольно спросил себя каждый, и все поспешили к дверям залы. Увидели мы в маленькой комнате, которая подле залы, великого князя Константина Николаевича, рядом с ним молодую даму и молодого военного мужчину. К великому князю быстро подошел князь В. А. Долгоруков, в то время шеф жандармов. На расстоянии, на котором я находился от великого князя, я не мог расслышать всего, что он говорил, но расслышал однако ж: стрелял… Кто стрелял? В кого стрелял? Великий князь и шеф жандармов почти бегом