Александр II - Коллектив авторов

через Ставрополь, где уже 5-го числа был отслужен благодарственный молебен, так что Кавказ, прибавил я, чувствуя в себе некоторую храбрость, может гордиться тем, что первый благодарил Бога за спасение вашего величества. Все это было сказано робко и негромко, как бы стыдясь чего-то. Государь возразил:

– Да, я от брата удивительно скоро получил в этот день ответ: я ему телеграфировал в 514 часов, а получил его поздравление уже в 9/2.

Прошло еще несколько минут в молчании. Государь все продолжал как-то нервно водить карандашом по бумаге и начал вдруг так:

– Да, Бог спас… Бог спас. Единственное утешение есть то, что жизнь наша в Его руках. Если я еще в России нужен, то я не умру. А если я Ему более не… то да будет Его святая воля.

Я был тронут до глубины души и удивлен столь откровенному разговору, но решил заметить, что заявления со всех концов России должны также служить к немалому утешению его величества. При этом слегка упомянул о транспаранте в Ельце.

– Да, это служит мне большим утешением, – сказал государь и продолжал: – Бог спас… и если бы не этот костромской… – (несколько запнулся) – мещанин, так плохо бы пришлось. Камердинер даже говорит, что несколько опалило фуражку. Пистолет был двухствольный. Я там же с заряженного ствола снял пистон: вот он здесь.

Я полюбопытствовал посмотреть на пистон, который лежал на столе. Государь продолжал:

– Я садился в коляску и, обернувшись к толпе, надевал шинель, как вдруг слышу выстрел. Я никак не мог себе вообразить, что в меня стреляют. Повернувшись, я увидел, что какой-то человек падает, и подумал, что он себя застрелил. Я подошел, тут мне говорят, что было. Я обратился к нему и говорю: «Кто ты такой?» Первое его слово: «Я русский», – и потом, обратившись ко всем окружающим и показав на меня, он сказал: «Я в него стрелял, потому что он вас всех обманул», – я их обманул.

Я был поражен и вместе с тем восхищен, что мне выпало на долю услышать об этом событии из уст самого государя. Удивительная храбрость проявилась во мне, и я возымел намерение сказать что-нибудь вроде того: что, вероятно, это есть дело какого-нибудь фанатика, но язык у меня выговорил совсем другое, и вышло так:

– Не может быть, ваше величество, что тут дело одного человека, а, вероятно, есть целый заговор, который следует открыть.

Государь на это ответил, что большого заговора, кажется, нет, но что злодей закоренелый и только вчера у него как будто проявилось сознание о своем преступлении. Когда ему заметили, как он, русский дворянин, решил поднять руку на своего государя, он ответил: «Да, к несчастью, я принадлежу к этому проклятому сословию, но этим действием я себя из него вымарал».

После этого его величество изволил выразить, что он очень чувствителен к тому, что отец мой, больной, встал с кровати, чтобы поздравить его. Потом спросил, видел ли я отца, и сказал:

– Ну, ступай, отдохни.

Но у меня было еще письмо к императрице, о чем и заявил его величеству. Государь встал и пошел в кабинет ее величества и через несколько времени позвал меня. Там я передал письмо государыне.

Вот все, что я помню.

Дневник

Д. А. Милютин

1873 год

8 апреля. Петербург

Принимаюсь вести свой дневник только теперь, на 57-м году жизни, побуждаемый к тому пережитыми в первые три месяца текущего года непрерывными неприятностями и душевными волнениями. Все происходившее в этот тяжелый для меня период постараюсь при первой возможности рассказать подробно, в особой записке, совершенно объективно, ничего не скрывая, никого не щадя, на основании сохранившихся у меня заметок и официальных документов. Исполнить эту работу я должен для ограждения своей нравственной ответственности пред судом истории. В тех же видах буду и впредь заносить в свой дневник все последующие факты, могущие со временем пригодиться будущему историку для разъяснения закулисной стороны нашей общественной жизни.

10 апреля

Почти ежедневно приходится мне замечать признаки продолжающихся против меня и Военного министерства враждебных влияний. Сегодня, по окончании моего доклада, государь показал мне в «Мемории» Государственного совета статью об ассигновании интендантству около 860 тыс. руб. на покрытие сверхсметного в прошлом, 1872-м, году расхода по статье: «на заготовление и шитье вещей», и при этом выразил с некоторым неудовольствием удивление, что такие крупные расходы не предусматриваются при составлении сметы. Я просил позволения представить при следующем докладе письменное объяснение.

12 апреля

Представил государю объяснение. <..> Объяснения очень категоричные; однако ж государь все-таки повторил, что желательно избегать подобных непредвиденных расходов.

15 апреля

Приезд императора германского; торжественная встреча на станции Варшавской железной дороги; на всем пути от станции до Зимнего дворца расставлены войска без ружей.

17 апреля

Торжество по случаю дня рождения государя. Утром – выход в Зимнем дворце и развод на площадке пред дворцом; обед парадный в том же дворце и вечером на площадке парадная «заря»[219] с 2 тыс. музыкантов. На всех этих торжествах не мог я присутствовать по случаю простуды, хотя утром ездил во дворец с докладом. В городе нет других разговоров, как только о пруссаках и происходящих по поводу их приезда торжествах.

19 апреля

Здоровье мое настолько поправилось, что я мог присутствовать при посещении Инженерного замка обоими императорами. Главной целью этого посещения был осмотр модели Севастополя1. Генерал Тотлебен прочел целую лекцию, которую император Вильгельм и вся его многочисленная свита выслушали с напряженным вниманием. Пруссаки поражают своей любознательностью. Менее всех, кажется, интересовался князь Бисмарк.

22 апреля

Торжественный обед в честь императора Вильгельма в Николаевском зале на 600 приглашенных. Спичи обоих императоров в том смысле, что дружба их обеспечивает мир Европы.

26 апреля

Государь, проводив императора Вильгельма до Гатчины, прямо оттуда переселился в Царское Село, куда и придется мне отныне ездить с докладом.

28 апреля

Сегодня – первая моя поездка в Царское Село с докладом. Представлено мною государю предположение о постепенности исполнения предначертанных изменений в организации войск. О комиссии князя Барятинского уже нет разговоров; а если кто и вспомнит об ее существовании, то не иначе, как с улыбкой или насмешкой2. Таковы люди! Сам князь Барятинский лежит в подагре.

1 мая

Государь одобрил представленные мною соображения о постепенном выполнении предначертанных изменений в организации войск и повторил несколько раз, что не видит причины торопиться [с] этим делом, что надобно сообразоваться с денежными средствами. Пользуясь этим благоприятным настроением государя, я выпросил награды вне правил главным труженикам,