Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

ничего более, ни одного то есть письма, ибо сам выезжаю после завтра, 29-го. Дело в том, что это твое письмецо из Клепиков, от 19-го, помечено на конверте в Московском почтамте 22 Августом, ко мне же в Эмс пришло 26-го, шло значит неделю. Положим ты мне напишешь (через 4 дня как ты говоришь) из Рязани, значит 23-го числа Августа, придай 6 дней ходу до Эмса и будет 29-го, а 29-го утром мне уже нельзя будет идти в почтамт, ибо поезд идет в 6½ часов утра, т. е. когда еще и почта не приходит. (Приходит в ½ 8-го). Из этого заключаю что уже более от тебя известий никаких не получу. Это значит с 19-го до 3-го Сентября, т. е. ровно 2 недели! Это жутко. Я, голубчик мой, помнится тебе уже много раз писал что последнее твое письмо должно пойти непременно не позже 24-го (из Руссы) чтоб я мог еще получить его, а теперь из Рязани. Полагаю что ты мало обратила внимания на то что я писал об этих сроках и забыла. — Но уж теперь нечего делать. Покрайней мере сам то отсюда выезжаю и в дороге тоска по вас будет конечно сдерживаться чувством что все же я приближаюсь к вам, к вам же еду и наконец приеду. Так как сегодня 27-е, то полагаю уже наверно что письмо это застанет тебя уже в Руссе, так что тебе не будут уже никуда пересылать его из Руссы и оно не пропадет. Не знаю только много-ли ты опять останешься в Москве? Хороша-ли погода, не простудились бы дети? Поедешь-ли ты во 2-м классе? и проч. и проч. вопросы так и кишат у меня в голове. На бога однакоже надеюсь и на тебя тоже, хотя и взбалмошная но деловая женочка. Жаль только что невсегда откровенна с мужем, который так ее любит и ценит. Об себе скажу, что кажется лечение мое здесь не принесло мне особенной пользы. Говорить заране конечно нельзя, может быть потом, к зиме, объявится польза, но теперь я точно также кашляю как и приехал сюда, а всю последнюю неделю чувствовал даже особенную тесноту в груди как в худшие времена. Полагаю, что всему виноват Орт, чорт знает с чего пересадивший меня, 3 недели тому назад с Кренхена на Кессельбрунен. А я именно после 2-х недель Кренхена почувствовал было себя несравненно лучше. А он пересадил, — Кессельбрунен, как мне кажется теперь, после 3-х недельного испытания — вода для меня сильная, больше той меры, которой требовал организм мой, а потому только раздражал мне нервы и может быть уничтожил доброе действие Кренхена. Впрочем не знаю, может быть я ошибаюсь. — Что до денег, то кажется приеду в Руссу лишь с последними копейками, едва хватит. 100-вую бумажку меняют здесь за 208 марок. Как нибудь ухитрюсь. В дороге должно быть очень устану и расстроюсь. Роман же (на Сентябрь) не довел и до половины. Как приеду сейчас надо будет садиться и писать. — Проклятой здешней диэтой (одна говядина и пудинги) расстроил только желудок, точно деревянный стал. — Кончается наконец скука моя безысходная, наконец-то начну громко говорить, а то 35 дней молчания. — Чорт знает что такое. Погода здесь хоть и очень не постоянная, но теплая: какую-то у вас застану? И не простудиться бы дорогою. Поцалуй милых ангелов деток. От Победоносцева еще получил письмо и отвечал ему‹‹236››. Если в Петербурге будет время, то схожу к нему. В Петербурге я буду кажется в Воскресение — это скверно, все заперто. Пуцыкович уже уведомил меня, что денег мне не отдаст. До свидания мой Ангел. Ну что если ты как нибудь в дороге простудишься, расхвораешься? Мне жизнь Ваша в деревнюшке и в лесу, хоть и 3-х дневная только, очень не нравится. И разве не случалось тебе простужаться, простужать горло, например, что простужала уже и прежде, — твое больное место. Слишком ты рискуешь Аня. А тут 2 недели без известий. Но надеюсь на бога. Ворчать нечего убереги вас только бог. Еду наконец. Ну до свидания и все таки не до близкого: неделя целая еще пройдет. Деток цалую и благословляю, а тебя палую 1000 раз, и намерен скоро всласть целовать, голубчик ты мой.

Твой весь Ф. Достоевский.

На поле первой страницы приписано:

Всем поклон. Еще раз всех вас цалую. — Теперь у меня хлопоты, укладывать чемодан, покончивать все дела, а погода кажется переходит к дождю.

1880 г.

148.

Москва. 23/24 мая 80.

Милый друг мой Аня, ты представить не можешь, как меня расстроило дорогой известие о кончине императрицы‹‹237››. (Мир ее душе, помолись за нее). Услышал я про это в вагоне, только что выехали из Новгорода, от пассажиров. Сейчас у меня явилась мысль что празднества Пушкину‹‹238›› состояться не могут. Думал даже вернуться из Чудова, но удержался от неведения: «Если празднеств, дескать — не будет, то могут открыть памятник без празднеств, с одними литературными заседаниями и речами». И вот только 23, уже выехав из Твери, купил Москов. Ведомости, и в них прочел извещение от генерал-губернатора Долгорукого, что государь повелел отложить открытие памятника «до другого времени». Таким образом приехал в Москву уже совсем без цели. Думаю выехать во Вторник, 28, утром в 9 часов. До тех пор по крайней мере воспользуюсь случаем что попал в Москву и кое-что узнаю, повидаю Любимова и переговорю о капитальном, тоже Каткова, обойду книгопродавцев и проч. только бы успеть. Узнаю, наконец, и об литературных интригах подноготную. С Анной Николаевной расстались в Чудове задушевно облобызавшись. Обещала воротиться, если только будет какая возможность. День был жаркий. Я буквально ничего не спал и, усталый и совершенно изломанный, добрался в Москву к 10 часам по Московскому. В вокзале ждали меня с торжеством Юрьев‹‹239››, Лавров‹‹240››, вся редакция и сотрудники Русской Мысли (Николай Аксаков‹‹241››, Барсов‹‹242››, человек 10 других). Перезнакомился. Тотчас же стали звать к Лаврову на нарочно приготовленный ужин. Но я так был измучен дорогой, до того не мыт, в грязном белье и проч., что отказался. Завтра 24-го поеду к Юрьеву во 2-м часу. Лавров сказал что самая лучшая и комфортная гостинница в Москве Лоскутная (на Тверской, сейчас близь площади где Иверская божия матерь), и тотчас же побежал и привел кучера, сказав что это извозчик,