Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

еще раз, а об детках все будет теперь ныть душа. Благословляю их и молюсь за них. Над Федей непременно в Москве будут смеяться что не умеет читать. Смеялись и надо мной в детстве что отстал от брата.

До свидания голубчик, твой нежный очень хотя и сердитый муж.

Ф. Достоевский.

На поле первой страницы написано:

Всем поклон. И как же можно было написать такое беглое и не обстоятельное письмо. Лучше бы совсем не уведомляла до возвращения в Руссу.

На поле четвертой страницы написано:

Главное в Москве не загостилась бы! Еще целую и деток благословляю.

146.

Милая Аня, сейчас получил твое письмо, писанное карандашом, из Рязани от 18-го Августа, и опять повержен в беспокойство и сомнения. Опять тайны, опять вечные секреты. Не можешь ты никак удостоить меня полной откровенности. Списываешься и соглашаешься с червонными валетами, а от мужа все еще тайны и секреты. И к чему эта таинственность если уж решилась исполнить задуманное? Неужели ты рассудить не можешь что, видя тайну, не могу же я не быть расстроен, вечно предугадывая, сомневаясь и разгадывая здесь, за 2500 верст: что бы это было такое? Слушай: первоначально ты извещаешь меня что едешь в имение (для чего? никто не может понять, а ты может быть менее всех) на три дня, и вот теперь извещаешь наскоро карандашом, уже от 18-го числа, что «теперь я тебе долго не напишу дней шесть», (уезжая т.-е. в деревню из Рязани) и тут же прибавляешь что напишешь мне из Рязани. Ясно, стало быть, что все эти 6 дней (а может и больше, ибо число 6, как первоначальное три дня, очевидно выставлено для моего успокоения, так что 6 значит minimum, а может и 10 и 12 и две недели) — что все эти 6 дней ты намерена жить в деревне. Но для чего же 6 дней жить в деревне, где есть нечего, в курной избе с детьми и с червонными валетами, к чему понадобилось столько дней — все это загадка, которую я очевидно не в состоянии разрешить и которую ты очевидно все еще не хочешь мне открыть, не считаешь благонадежным и благоразумным открыть такому неблагонадежному человеку как я, и лучше решаешься меня повергнуть в смертельное беспокойство (не могу же я в самом деле не беспокоиться) чем удостоить меня полною откровенностью. Я здесь теперь ломаю голову и придумать не могу: для чего понадобилась целая неделя сроку житья в деревне? Межеваться вы что-ли собираетесь, но ведь этого нельзя без полного всеобщего согласия, а остальные Достоевские могут не согласиться. Что же вы там будете делать? На простой осмотр достаточно бы и двух дней. Значит что-то твердо положено сделать и условленно заранее с червонными валетами, но я только этого не могу и не должен знать. 6 дней, но тут непременно твердая и определенная цель, когда такой срок ясно предназначен вперед. Ну, а по прошествии этих 6 дней — что тогда будет? Что нибудь в Рязани, какие нибудь акты, купчие совершатся, или чорт знает что еще — так от чего бы от меня-то так таить? Пустое, дескать: побеспокоится и перестанет. Из Рязани хочешь писать мне после 6 дней в деревне, но это уже будет 24-го числа minimum, а ведь я писал тебе сколько раз, что выезжаю 29-го стало быть последнее письмо твое ко мне должно быть написано 23-го чтоб дошло. Стало быть ты читаешь мои письма наскоро и не дочитываешь даже может быть. — Ездишь в третьем классе с малыми детьми. У червонных валетов такие души и такие понятия, что твой вид приниженности и бедности (в 3-м классе) должен в них возбудить презрение к тебе. Останавливаешься с этими забубенными в одних и тех же трактирах, а в деревне пожалуй в тех же избах; тут тысячи непочтительных фамильярностей можешь увидеть от них. Шеры, Ставровские — все это одного корня народ, мошенники, надувалы и валеты. И уж ежели ты сама написала что там нечего есть — (это на 6-то дней) то воображаю какой комфорт и чему могут подвергнуться дети. Не сердись ради бога, но ведь я же не дерево в самом деле, не могу же я не беспокоиться. Охота даже пропадает писать, ибо очевидно и это письмо пойдет в Рязань из Руссы (если на такой долгий срок, то конечно мои письма надо было [пересл] пересылать тебе из Руссы), но ведь всякому сроку конец и очевидно одно или два письма должны расстреться, так что не знаю дойдет ли это и в чьи попадет еще руки? К моему то приезду будешь или нет в Руссе? До отъезда моего отсюда я уж и не рассчитываю теперь что нибудь от тебя получить. — На всякий случай поздравляю тебя с днем твоего рождения, 30 августа. Напишу еще несколько строк в Понедельник и это уже будет последнее мое письмо отсюда. О себе писать нечего. Поблагодари Лиличку, за ее милую приписку. Деток цалую и благословляю и очень за них беспокоюсь, душа не на месте. Цалую тебя тоже. Не сердись, повторяю: не деревянный же я.

Твой весь Ф. Достоевский.

Еще раз цалую тебя.

147.

Эмс. 27 Август./9 Сентябр./79.

Милый голубчик мой Аня, получил от тебя вчера вечером (по поводу Воскресения у нас раздают переписку вечером) твой клочечек бумажки карандашом из каких-то Клепиков и чрезвычайно как благодарен тебе за него. Но однакоже из Рязани до имения значит 80 верст слишком и езды 1½ дня; я думал что гораздо ближе. Стало быть из 6 дней три уходят на дорогу. Оно теперь мне понятнее и 3 дня в деревне не возбуждают теперь во мне такого удивления. Но следовало с твоей стороны писать обстоятельнее, а то я совсем потерялся в моих расчетах: «Что дескать будешь ты делать в деревне 6 дней?» Да и теперь впрочем не знаю, но думаю по крайней мере что к 28-му или 29-му вы возвратитесь же наконец в Руссу. Ох только бы бог дал благополучно). То что ты пишешь о детях меня несколько ободрило. Но опять таки в твоем письме как будто недомыслие. Рассуди сама: пишешь ты от 19-го, и приписываешь что теперь уже 4 дня не будешь мне писать более. А я здесь ясно вижу что ни в каком уж случае не получу здесь от тебя