Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

(знаю их) что они наделают самых роковых опечаток. — Но это все потом, а здесь мне покамест скука, не простая, а болезненная, сума сойти можно. Кажется начинают сильно разъезжаться отсюда, но все же толпа огромная. Русских ужасно мало, все незнакомые. Последние три дня все дождь.

Каков Жаклар, ай, ай! Молодец впрочем. Вот это человек как следует, рвет цветы удовольствия, не то что мы — народ забитый и запуганный. Мне очень интересно было что ты писала о представлении басен Крылова. Это очень мило и хорошо. — Сознаюсь тоже что путешествие к Нилу было бы для деток чрезвычайно назидательно и оставило бы воспоминание на всю жизнь их. И уж конечно Нил лучше чем Бергеманша. Поблагодари голубчика Лилю за ее милейшее письмецо; Феде же скажи что его письмо прелесть как удалось, мне очень понравилось, и что сохраню его на всю жизнь. До свидания, мой ангел, золотое ты мое сокровище, умненькая моя красавица. Красавица ты моя вот что. И еслиб не смущало то что ты говоришь про почтовую цензуру бог знает бы что написал тебе. Цалую однакож опять твои ножки. (Вычищено резинкой две строки.) Цалую его мысленно беспрерывно. Сердечко твое золотое тоже люблю ужасно, чту его и поклоняюсь ему. Нервы же вещь излечимая, неправда-ли? Цалую и благословляю деток. Все мечтаю о них. Но довольно.

Твой вечный Ф. Достоевский.

На полях:

Ждут-ли меня детки, говорят ли обо мне иногда? Учи Федю читать. Неужто у Лилички нет цвета лица. Смотрю часто на их фотографические карточки.

Сплю по прежнему мало, и все кошмары. Аня, ходи за своим здоровьем.

Идея: Застанет-ли это письмо тебя в Старой Руссе? А ну вы пуститесь к Нилу? А впрочем не препятствую, только бы обошлось без трудов и без хлопот особенных.

Боюсь в длинное и спешное путешествие мое простудиться и таким образом повредить лечению. Еще раз (1000 раз) цалую тебя. Всем поклон.

145.

Эмс 19 Августа/1 Сентября/79.

Милая Аня, так как все таки ты к 23-му или к 24-му намерена воротиться (пишешь что едешь на 3 дня, а до 24-го выйдет 9 дней), то и пишу тебе сейчас не откладывая до завтра. Разумеется весь этот план‹‹235›› мне не очень по нутру, но еще в прежнем одном письме твоем, недели две тому назад или три, когда ты в первый раз уведомляла о Шере, я разглядел нечто подозрительное (очень помню это) и подумал, что ты что нибудь предпримешь. Но если я и сержусь (очень), то за легкомысленное письмо твое, написанное так бегло и так на-скоро что ничего нельзя понять и все остается предугадывать с большим беспокойством. Например пишешь что едешь с детьми и не извещаешь берешь няню иль нет. В Москве где остановишься? Поедешь на общее соборище — где детей оставишь? Или их вместе с собой потащишь? У Вареньки остановишься что-ли? Если же оставишь детей где нибудь у Ивановых, то хорошо ли с ними обойдутся и добродушно ли их примут? Затем деревня: Конечно ты не поехала авось и условилась письмами с Андреем Михайловичем или с кем нибудь: где и как вы там остановитесь, и надолго ли? Где же остановитесь? В избе, где пожалуй тебя обворуют и ограбят? А дети где будут оставаться когда ты будешь, вместе с прочими, леса осматривать. Пишешь что будет Андрей Михайлович, а я полагаю что ровно никому нет дела до наших детей, и что вообще дети от этой поездки что-нибудь да потерпят. Распоряжение же о том чтобы почтамт Старо-Русский пересылал тебе мои письма в Рязань, считаю почти безумным. Это верное средство сделать чтоб они расстрелись с тобой и пропали. И это с акуратностью-то нашей почты! А впрочем, полагаю что ты уж вернулась; не на месяц же поехала.

Благодарю за извещение о детском спектакле, хотя и тут слишком краткое: видно что ты занята. Писем твоих буду ждать с ужасным нетерпением, и если напишешь 17-го то пожалуй дня три еще придется ждать. О себе не знаю что написать. У нас все эти дни валил дождь как из ведра и прилив мокрот у меня в груди был ужасный, а потому по утрам усилился и кашель. Да пришлось еще не доспать сряду несколько ночей, а потому нервы расстроились ужасно. В пустую надо мной квартиру въехали два немца и подымают страшный стук ночью. Только что я к одиннадцати часам засну, как вдруг, в половину 12-го возвращаются они оба, и подымают шум по лестнице и наверху прямо над моей головой такой, что будто целый табун лошадей пришел. Я просыпаюсь, вздрагиваю и уже не могу потом заснуть часа два, и так три ночи сряду, да и теперь почти также.

Я жаловался хозяйке, те обещали не топать ногами. Но при этом лечении нужен покой, спокойные нервы и хороший сон. Иначе лечение не принесет пользы. Я очень раздражен и в уединении моем весь даже озлобился. Пусть уж бы скорей из этой мокрой ямы. Хоть бы быть уверенным что вас-то застану целыми и невредимыми. Поцелуй детей. Скажи им спасибо что были умники на спектакле. В эту минуту ты может быть где нибудь уже в Рязани, или дальше. Не успокоюсь до тех пор пока не получу от тебя письма из Старой Руссы, уже по возвращении твоем. А что если настолько замедлишь что оно уже меня не застанет? Я выезжаю 29, и надеюсь что не задержит что нибудь. Стало быть надо чтобы последнее письмо твое ко мне было написано 23-го и пошло не позже 24-го, тогда еще получу его здесь, 28-го, если же напишешь позднее этих чисел, то уже не получу, 29-го поезд отходит рано утром.

К Нилу-то, я думаю, теперь не поедете. Или поедете? Деньги 100 р. я получил здесь 17-го, третьего дня, шло стало быть 8 дней. Курс наш упал ужасно, может быть и еще упадет. Сижу и работаю, да вот теперь, за беспокойством, не знаю много-ли наработаю. Ух сколько дела останется сделать по возвращении в Руссу. И еще в какой короткий срок. Не знаю как то тебя примут в Москве. Во всяком случае цалую тебя крепко. Дай бог чтоб ты получила это письмо в Старой Руссе без пересылки в Рязань. Я вот теперь пишу, а сам думаю что не дойдет оно до тебя ни зачто, расстренетесь. Так что даже писать не хочется. Однако тороплюсь. Обнимаю тебя