Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

потение, так что уж тут решительно действие воды. Но какова же моя восприимчивость к действию воды. Серьезно думаю что и мрачное расположение духа в последние два дня у меня от Кессельбрунена. Но скука, скука невыносимая. С кашлем как будто полегче по ночам, но вообще много кашляю. Отхаркивание легкое, но мало помогает при кашле. От этих кошмаров и вставаний ночью сплю я мало, часов 6 или даже 5 всего в ночь, а потому еще пуще расстраиваются нервы. К ночи, вечером такая тоска что хоть бы и не смотреть ни на что. Ты пишешь что скоро кончится, а меж тем завтра только наступает половина срока моего лечения и остается вторая такая же половина. А рожи и морды на ваннах, особенно женские, а жиды и жидовки, а толпа, а давка — чорт знает что такое! И на это было тратить 700 р.! Одно только утешение в надежде что подействуют воды, так как видимо я к ним ужасно восприимчив. Силами я кажется поправляюсь, есть и апетит большой, но желудок варит жестко. Всюду стоят лотки с фруктами; превосходные персики, виноград, груши и все довольно дешево и все мне запрещено, ешь одну говядину. Обед мне приносят сытный, но грубый. Рыба всего раз в неделю. Грубейшие пудинги каждый раз и 3 мясных блюда, из которых хоть на одном да сплутуют. Например присылали мне одно немецкое блюдо: свиную кожу, содранную с мясом и так зажаренную. Здесь кормят этим слуг и служанка сказала мне что ее каждый раз тошнит. Сказала она по поводу того что меня при ней вырвало. Присылали же ее часто, каждый раз тошнило и наконец вырвало. Я запретил приносить. А то вчера прислали курицу жареную. Стал я ее есть и можешь себе представить какой фокус: Взята курица и с нее сняли все мясо, все до атома, так что голые кости как бы отполированы, а затем все прикрыто превосходно зажаренной куриной [кожицей], кожицей, так что сверху кажется как бы и целая курица, но чуть тронешь вилкой и под кожей 1 скелет. Я запретил приносить такое немецкое блюдо впредь, равно как и мороженое: 24 град. в тени, девушка выходит из отеля Гедека, откуда я беру обед, и несет его 200 шагов до нашего Hôtel d'Alger. Мороженое на половину растает. Затем я сажусь за суп, за жаркое, за соус и все время смотрю как дотаивает последнее мороженое. В результате кислая красная вода.

Но довольно, все письмо только о себе. Наверно назовешь меня эгоистом. — Главное в твоем письме это Нил. Писать буду непрерывно, но боюсь чтоб не простудились дети дорогою, у вас все дожди и холода, да чтоб не случилось чего боже сохрани. Деток поцалуй. В Москву хоть и съедутся за чем-то, но раздел наверно не состоится. Не написать-ли Андрею Михайловичу чтоб он нам сам, по совести (я ему верю) выбрал участок. А впрочем не знаю. Начал писать далее роман. Так как ты присылаешь письма довольно постные то и я на сей раз не выказываю чувств моих как прежде, хотя и подтверждаю все что писал прежде. Люблю то тебя побольше чем ты меня, это уж конечно. До свидания, крепко и горячо тебя обнимаю, так как обнимаю каждую ночь во сне. Твой Достоевский.

Скажи: неужели маляр выкрасит и рамы и прекрасный дубовый натуральный цвет обратится в серовато-белую краску, как жаль.

На поле первой страницы написано:

Деток цалую и благословляю, каждый день благословляю их и молюсь за них. — Береги свое здоровье, здоровье, здоровье. А то расстроишь и свои нервы и тогда на что мы оба будем похожи? Всем поклон.

Опять и еще 1000 раз целую тебя.

1000 раз поцеловать можно. Но написать что целуешь 10 000 000 000 как ты написала — это уж явная ложь. Ноли то легко ставить, а на деле?

На поле второй страницы написано:

Не в 100 000 000 000-х дело, (одно слово зачеркнуто). Дорогая ты моя Анька.

Пиши, непременно пиши. А то если и от вас не будет писем что будет со мною? Вот написал тебе письмо и как будто душу отвел, развеселился. Накануне поездки к Нилу мне наверно напишешь и я конечно пойму что в дороге писать не так удобно.

На ноле третьей страницы написано:

Скажи деткам что нибудь от меня милое. Я все об Алеше думаю, здесь очень много таких как он с виду.

Присылай же 100 руб. не откладывай. — Бестья Пуцыкович не отдаст мне 45 марок! Чувствую это.

142.

Эмс 13/25 Августа/79

Сейчас получил твое милое письмо от 8-го Августа, друг мой Аня, и буду отвечать по порядку. Пишешь что беспокоишься обо мне, т.-е. о моем лечении. Не знаю что сказать тебе об успехах. Завтра ровно 3 недели как я лечусь. Остается ровно еще 2 недели, так порешил сегодня Орт. 28 Августа (нашего стиля) я стало быть кончу лечение и 29-же выеду отсюда. В дороге пробуду 5 дней, приеду в Старую Руссу, вероятно 3-го даже может быть и 2-го, но вероятнее что 3-го. Так что последнее письмо от тебя может быть послано ко мне 23 или 24, а то не застанет. Впрочем еще впереди 2 недели и могут выйти изменения. Чувствую я себя теперь, на [этой] теперешней точке лечения бодрее и сильнее, больше энергии, сонливость, например, исчезла вовсе — и это решительно надо приписать водам. Впрочем нисколько кажется не прибавляюсь в теле и не полнею. Разрывной кашель мой сильно утишился, почти исчез, но все же я кашляю и перхотливость сильная, хотя отхаркивание и очень легкое и кроме того начинает утолять кашель. Сплю же по ночам все таки не хорошо, просыпаюсь часто и даже все еще потею, хоть и не столь как прежде. Апетит есть, но желудок не совсем в порядке. Ну вот и все что могу сообщить теперь о себе, кроме разве того что кажется лечение удастся. Но все это пальятивно, на малое время, болезнь останется при мне, а истрачено 700 руб. — Здешняя погода тоже мешает лечению; хоть и тепло здесь, даже очень, но сыро, и хоть и сияет солнце, но раза по три в день дождь и особенно по ночам. Бывает что всю ночь на пролет идет, а мне сырость — первый враг. Была бы лучше погода было-бы успешнее и лечение.

Известие о бедной Эмилии Федоровне очень меня опечалило. Правда, оно шло к тому, с ее болезнью нельзя