Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

то, что хотят видеть, и не видят — чего не хотят видеть. Вчера — на себе, перечитывая Майстера Экхарта. Впервые я читал его в 1929–1930 гг., потом — в 1941, потом — в конце 40-х. У него есть изречения, близкие мне: о нищете духа, о том, что я назвал: быть что как ничто, есть близкие мне ощущения пограничности, есть Leidenschaft. Через это у меня преломлялся и весь Экхарт. Между тем в главном, во всяком случае в теоретически главном, он совсем не близок мне. Еще в начале 30-х гг. я записал о двух способах видеть жизнь: как процесс и как акт; первое — язычество, гностицизм, пантеизм или панлогизм, второе — Евангелие; первое — путь совершенствования, второе — обращение — μετανοια. У меня — второе, у Майстера Экхарта, во всяком случае теоретически, — первое. Почти как Гегель, он различает Божество, сущность или единство и Бога, и так же, как у Гегеля, Божество достигает самосознания только в человеке. Это мне всегда было чуждо, но я не видел этого у Экхарта, потому что не хотел видеть. И еще у Экхарта, тоже чуждое мне: Бог в человеке снова возвращается к безличному Божеству — единому, даже термин от Плотина или от Ареопагита через Прокла. Этот круговорот — тоже языческое представление жизни, чуждое мне, особенно в начале сороковых годов. Я не видел этого у Экхарта, потому что хотел видеть другое: то, что было у меня и чего не было у него.

В «Мире перед Богом» влияние Экхарта чисто внешнее, может, в терминологии, по существу же совсем другое: Бог живой — это не сущность или единство, а именно Личность. Основная тема там: абсолютное и контингентное. Экхарт освобождает абсолютное от контингентного, Евангелие именно отожествляет, это и есть вочеловечение Бога. Поэтому тема «Мира перед Богом» — личный Бог и Его вочеловечение во времени. У Майстера Экхарта вочеловечение Бога, в сущности, имманентно — в душе человека. Я не видел этого, потому что не хотел видеть. Еще бывает так, что непонимание зависит от разных языков. Так было у меня с Кьеркегором. Когда я читал его раньше, я писал «Критерий» или ТФТ, поэтому и думал на языке «Критерия» или ТФТ и не заметил, что у Кьеркегора есть и чисто философские утверждения, часто близкие моим. Год тому назад я нашел ключ к переводу с его языка на мой.

13 мая. Свобода — понятие для разума абсолютно противоречивое и невозможное. С естественной точки зрения я вообще не могу быть свободен, так как полностью детерминирован наследственностью и воспитанием. Значит, это понятие не естественное, то есть сверхъестественное. Если свобода — дар мне от Бога, дар, даром даваемый, то я свободен только в живой вере, и, когда она есть, я уже не могу не верить, и в молитве, когда уже не я, а Сам Дух неизреченными воздыханиями ходатайствует за меня, моя свобода выражается противоречиво: пусть будет не моя, а Твоя воля. Для меня, грешника, в грехе и рефлексии, то есть когда я лишен этой свободы, — она вынужденная: абсолютная свобода или ответственность, навязанная мне Богом. Тогда в грехе и рефлексии возникают, но только для павшего в Адаме разума, и другие противоречия: могу ли я вообще принять ее, ведь она мне не по силам? Могу ли я не принять ее, если она мне уже навязана Богом как сознание ответственности и за свои поступки, и даже за мысли, никому не известные, кроме меня и Бога? Могу ли я вообще принять — не принять, то есть быть в этом состоянии дилеммы и свободы выбора? Павший разум на все эти вопросы отвечает: нет, и сам ответ этот дважды противоречив: во-первых, ответы «нет» на первый и второй вопросы несовместны: если я могу принять дар, то неверно, что я не могу принять его, и обратно. Это формальное противоречие. Второе формальное противоречие: если мои поступки детерминированы наследственностью и воспитанием, то свобода выбора — мнимая, нет никакой свободы. Во-вторых, материальное противоречие: я твердо знаю, что на все три вопроса я отвечаю: да. Я принимаю волю Божью, тогда абсолютно свободен, я не принимаю, тогда свободно выбираю, свободно выбираю грех, своеволие и тогда нахожусь в состоянии свободного выбора, рабского свободного выбора. Противоречие здесь не только в том, что свободный выбор и есть рабство, то есть несвобода, но в том, что я свободно выбираю рабство, иначе бы я и не чувствовал ответственности за мой грех.

Я ощущаю и сознаю свою свободу в двух крайних полюсах жизни: в вере и молитве; и в грехе: в грехе — я раб греха, но я отвечаю за него, значит, свободно принял рабство. Если ко мне пришел соблазн — прилог, — если я даже отверг его, но отверг в колебании, в борьбе, то я уже увяз в нем. Если мотивы борьбы и преодоления — внушенные мне воспитанием мысли о приличном, должном и т. д., то с религиозной точки зрения эта борьба и преодоление соблазна ничего не стоят: я просто еще и не дорос до греха. Я назвал это пассивным невидением. Если же мотивы религиозные, то еще хуже, тогда я и увязаю в грехе, преодолевая его свободой выбора. Если я сам, своими силами преодолеваю соблазн, это может быть еще хуже, чем, не борясь с ним, соблазниться и пасть. Второе — только моя человеческая слабость, первое — гордыня и утверждение себя. Преодоление соблазна, избавление от греха возможно только для Бога, то есть только Бог может избавить и освободить меня от соблазна и греха. Невозможное для человеков возможно для Бога, говорит Христос. Кажется, Нил Сорский сказал: в случае соблазна надо помолиться на сам соблазн, на сам грех.

Что же делать? Только одно — молиться, чтобы не я сам отверг соблазн, а Бог убрал его от меня. Разные формы молитвы: отойди от меня, сатана, ибо ты мне соблазн; вопль: Эли, Эли, лама савахфани.

Я дважды сознаю свою свободу: когда Бог дает мне молитву, я свободен и 1) в акте принятия самой молитвы, и 2) в самом состоянии молитвы, хотя для разума именно п. 1 наиболее противоречив: когда Бог дает мне веру, я не могу ее не принять. Когда же Бог не дает мне живой молитвы, я нахожу тоже два момента: 1. Сам акт перехода к греху, здесь я свободен, так как отвечаю за грех. Даже чувствуя непреодолимость соблазна, всё равно какого, хотя бы мгновенного несправедливого гнева, несмотря на эту непреодолимость, я ясно ощущаю свою ответственность, то есть свободу; если я не фарисей,