Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Погрешность греха. Митя Карамазов пошел убить отца и только случайно не убил. Он думал, что рука Божия остановила его. Хотя мысль и желание убить отца так же греховно, как и совершенное убийство, всё же имеет какое-то значение и реализация греховного намерения, я назову это фиксацией. Ив. Карамазов не убивал отца и всё же ответственен за убийство, ответственность скорее на нем, а не на Смердякове, даже если бы Смердякову почему-либо и не удалось убить отца. И всё же, если бы Смердякову не удалось убить отца, второй вины — за фиксацию греховной мысли — у Ив. Карамазова не было бы. Здесь уже ясно: фиксация не зависит от воли человека. Ив. Карамазов желал смерти отцу, но убил не своими руками, а рукой Смердякова. Если бы Смердякову не удалось убить отца, вины за фиксацию не было бы у Ив. Карамазова. Это относится ко всякому греху и его реализации, то есть фиксации: 1) вина за грех мысленный та же самая, как и за реализованный: всякий, взглянувший на женщину с пожеланием, уже прелюбодействовал с ней в душе своей; 2) есть две вины: за мысленный грех и за его фиксацию. Отрицание тезиса этой антиномии, признание реализованного соблазна большим грехом, чем мысленного, ведет к фарисейству. Отрицание антитезиса упрощает жизнь — забывают, что Слово стало плотью, отрицают Alleinwirksamkeit Gottes и Провидение.

14 мая. Когда я дал Л. читать «Чем я противен», я сидел в соседней комнате и думал: сейчас Л. прочтет и скажет мне: вот теперь я понял, кто ты, больше мы незнакомы, уходи; и он будет прав, думал я.

Конец вещи меня смущал, я боялся: не перешел ли некоторой дозволенной границы. Я так долго пытался исправить конец, что запомнил его, и всё же вернулся к первоначальному варианту. Введенскому он тоже нравился. Вот этот текст:

«На Страшном суде я буду оправдываться, я буду говорить: я мог гвоздем колоть себе руку повыше кисти и не ощущать боли. — В этих словах есть ложь: я буду стоять перед Ним, как блудливый заяц, как выживший из ума идиот, и буду думать, что я красив и прекрасен».

Я думаю, где-то в глубине души, в самой глубине, у всякого человека иногда мелькнет эта мысль. Если же не мелькала, значит, он еще не дошел до самой глубины: всякий человек есть ложь. Если человек говорит, что он не понимает какого-либо греха другого человека, даже подлости и пакости, значит, не находит этого в себе самом, в самой глубине своей души. Тогда еще не понимает тезиса антиномии, которую я вчера записал, значит, сознательно или бессознательно — искренний лицемер и фарисей. Если это не соединено с отвращением к себе самому и с покаянием, то еще нет сознания вины греха, то есть анонимная вина еще не прозрела. Д. И. чувствовал это в своих вещах — тема недочеловека.

Поэтому грех и фарисейство сказать о своем ближнем: я не понимаю его греха, не понимаю, как он мог так согрешить. Говоря так, я считаю, что у меня нет этого греха и я лучше него, уподобляюсь фарисею из притчи.

Лютер: Христос взял на Себя грех всего мира; это значит: Бог сказал Христу: не Каин убил Авеля, Ты убил. Не Давид соблазнил Вирсавию, Ты соблазнил. Не Иуда предал Богочеловека, Ты предал.

Так и мне говорит Бог, когда согрешает мой ближний. Если я не слышу этого, я лицемер и фарисей.

16 мая. Восточные Отцы Церкви говорят о труде и подвиге. Что значит труд и что значит подвиг? Когда труд понимают как совершенствование, «работу над собою» — это уже синергетизм и просто фарисейство. И так же подвиг. Но отрицать эти понятия тоже нельзя. Кьеркегор не говорит: труд, но: серьезность. Тогда несерьезно изобретать технические приемы для молитвы — определенные положения тела, правила для дыхания, повторение умной молитвы сотни, даже тысячи раз за день. Это уже самовнушение и самогипноз. Не труд, а серьезность и страдание; стремиться не к радости постижения Бога — это только сам Бог дает, — а к страданию и кресту. Потому что не я сам достигаю Бога, а Бог приводит меня к Себе, возносит на третье небо. Подвиг же один: μετανοια. И всё же остается вопрос: что же мне делать? Самое правильное и самое неправильное — не задавать этого вопроса, то есть жить в состоянии, когда этот вопрос даже не возникает: самое правильное, если я знаю, что мне велит Бог, и исполняю повеленное мне; самое неправильное, если я знаю, что я сам считаю нужным делать, значит, исполняю неповеленное — свою волю, живу своей волей. В чистом виде обе эти крайние формы, особенно первая, встречаются, должно быть, редко. И у самого праведного утешение сменяется искушением, тогда и праведный спрашивает: что же мне делать? Не вообще, а сейчас, когда малодушие, уныние и маловерие подавляют меня. Значит, вопрос остается, только его надо очистить от ложных форм. Вопрос можно ставить так:

Во-первых, вопрос можно поставить в ассерторической форме (1), в аподиктической (2) и в проблематической (3). Я думаю, правильна только ассерторическая форма. Аподиктическая вводит понятия долга или долженствования, значит, возвращает меня от свободы во Христе в рабство закону. К тому же, исполняя должное, я имею заслугу и могу ожидать награды, хотя бы в наиболее идеализированной и абстрактной форме — самоудовлетворение или самодовольство — Selbstgefälligkeit [нем.], это уже фарисейство. Проблематическая форма закрепляет меня в возможности (могу), то есть в потенциальности, в отрицании акта и актуальности.

Во-вторых. В каждой форме два вида, во втором виде (б) стоит слово: чтобы… Я поставил многоточие, потому что с Евангельской точки зрения, может, вообще безразлично, что стоит за словом чтобы: «что мне делать, чтобы получить много денег» и «что мне делать, чтобы получить вечное блаженство» — оба вопроса поставлены эвдемонистически, то есть не религиозно. Когда юноша, которого Христос полюбил с первого взгляда, спросил: что мне делать, чтобы получить жизнь вечную? — Христос ответил перечислением заповедей. Но юноша понимал уже, что одних заповедей недостаточно, и сказал: Учитель! Всё это сохранил я от юности моей. Тогда Христос сказал: одного тебе недостает, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною, взяв крест. — Не ради нищих раздать имение, а ради себя самого,