Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Да, бабуль?

– Ты долго еще собираешься стоять на улице!? У меня же сердце, Назар!

– Я обожаю тебя, бабуль. Мы обязательно приедем. Как раз есть повод. До воскресенья, ба.

Теперь уже моя очередь заканчивать разговор, и я смеюсь, представив как бабулю разрывает от любопытства и желания перезвонить, а лучше примчаться самой, чтобы узнать повод сейчас, не дожидаясь выходных. Но телефон на удивление молчит все время пока мы заезжаем на подземную парковку и поднимаемся в лифте. Не издает ни звука, не нарушает тишины, которая застыла, превращаясь в тягучую бесконечность, когда пальцы Эвы решаются коснуться края ленты и потянуть его, чтобы посмотреть что лежит внутри коробки. И трямкает коротким сообщением в ответ на мое. Последнее что я слышу, прикипая взглядом к Эве, вышедшей из спальни в полупрозрачном персиковом пеньюаре.

Как бы ни пытался, у меня не получалось полностью скрыть свое настроение за улыбками и шутливыми разговорами. Я мог сколько угодно отмахиваться от вопросов о том, что меня гложет в последние дни, сваливать все на мелкие проблемы и затянувшуюся волокиту по оформлению бумаг и получению разрешений на застройку нового участка земли. Любые слова, в которых присутствовала хоть крупица фальши, разбивались о взгляд Эвы. Она видела меня насквозь, чувствовала все, что творится внутри меня, но не просила подробностей, не требовала правды, будто понимала, что я все равно не расскажу и отмахнусь. Сошлюсь на первую пришедшую в голову чепуху, чтобы она не волновалась. Только поселившаяся в ее глазах тревога день за днём выламывала мне ребра, выкручивала нервы, не давала спокойно спать. Я все чаще просыпался ночью, не понимая где нахожусь, не в силах протолкнуть в лёгкие ни глотка воздуха сквозь сдавившие горло тиски кошмаров. А потом слышал как гул в ушах отступает и появляется баюкающий голос. Чувствовал, как теплые губы касаются моей груди и что-то шепчут мне прямиком в заходящееся от паники сердце. Вряд ли я просыпался до конца. Вряд-ли понимал, что сквозь сон пытаюсь вжать Эву в себя. Если бы я мог, как во сне, разорвать грудь и спрятать ее за своими ребрами, выстлав внутри нежным пухом самое уютное гнёздышко, а снаружи отрастить металлическую чешую с торчащими во все стороны шипами… Если бы я мог разменять свою жизнь и хотя бы на сутки поменяться телами, чтобы не ей, а мне выйти одному…

Я сходил с ума от того, что утром не мне идти пешком на остановку. Пойдет она. А мне останется только смотреть, как моя девочка сядет в автобус и поедет прямиком в ад. И я боялся, что не смогу вытащить ее из него вовремя.

Больше двадцати пропущенных звонков с одного номера, но я снова не беру телефон в руки и не отвечаю на очередную попытку дозвониться. Мобильный раз за разом вспыхивает экраном, только мне плевать – бесшумный режим никого не разбудит, а в куцем свете я могу лучше рассмотреть лицо спящей Эвы. Впитать каждый завиток локонов ее волос, увидеть родинку над припухшими губами, впечатать в память линию шеи и плеч, тонкие ключицы, руки… Я не смог уснуть этой ночью. Не смог закрыть глаза. Сидя в изножье постели, смотрел на то, как спит Эва. Я запоминал ее всю ночь сперва в свете экрана мобильного, после в лучах рассвета. Чтобы вечером вернуться, сравнить и убедиться, что все осталось тем же. Пальцы находят и тянут на себя край одеяла…

Оказывается, можно сойти с ума, пытаясь если не остановить солнце, то хотя бы замедлить его. Я тяну одеяло все ниже и ниже, подставляя нежную кожу Эвридики лучам света. В горле давно застрял комок, а в груди с хрустом ломаются ребра. Ее плечи неторопливо ласкают первые несмелые лучики солнца, и я тяну одеяло ниже, открывая им упругую грудь с розовыми пуговками сосков. Дальше живот. Впадина пупка. Холмик лобка. Бедра. Колени. Стопы. И тонкая цепочка на левой щиколотке. Я тянусь губами к замочку, умоляя его сделать так, чтобы вечером снова мог целовать и обнимать свою Эвридику.

– Назар?

Ее сонный голос рвет остатки нервов, а мой собственный пугает меня самого:

– Мне пора, Эва. Ничего не бойся.

63

POV. Эва

…крыльями бабочки ровно над пламенем

Кто нас опалит – огонь или нелюди?

Утро начнется с тревожного завтрака,

Чтобы закончиться если бы трелями.

Выстрелы в городе, сталью рот полнится,

В венах ещё не остыла феерия.

Мягкою поступью, крыльями бабочки

Утро покажет нам новую серию…

Мне хватило половины куплета. И без того ужасное настроение ухнуло ещё ниже, и чтобы оно окончательно не улетело в Марианскую впадину, я выключила музыку и подставила лицо под струи душа, пытаясь хоть как-то привести себя в чувство.

С самого утра все пошло через одно место и дальше видимо не собиралось останавливаться. Проснуться, увидеть воспалённые глаза Назара… Даже не продрав свои, я была готова поклясться, что он не спал всю ночь и дело было не в проблемах с каким-то участком земли, о котором слышала всю последнюю неделю. Убитый, потухший взгляд, будто все время пока я спала из Назара по капле вытягивали жизненные силы. Сердце скрутило до болезненного спазма, а поцелуй превратил его в пульсирующую точку. Господи, я бы отдала всё, чтобы он больше никогда в жизни меня так не целовал. От прикосновения его внезапно оробевших и умоляющих губ внутри в одно мгновение похолодело и после разом оборвались нервы. Я не знала что именно творится и могла только строить догадки – нет, я не верила ни слову про этот чертов участок! – но каждая клеточка в теле орала, что случится что-то страшное, если Назар просто выйдет из квартиры. Я видела, как он не хочет уходить. Чувствовала, каких сил ему стоило сделать шаг, но не смогла его остановить. В последний момент какое-то чутье подсказало, что если сейчас не промолчу и начну уговаривать, Назар останется. Сейчас останется, а потом исчезнет навсегда. И я промолчала. Задушила подступившие к глазам слезы и попросила не опаздывать к ужину. А когда за Назаром закрылась дверь, сползла по стене и завыла в голос. Я ничего не понимала, но от этого становилось только страшнее.

Не знаю кого собиралась обмануть – себя или тех, кто мог хоть как-то влиять на судьбу, – только я заставила себя подняться с пола, вытереть слезы и пойти на кухню готовить завтрак. На двоих. Так, как мы делали каждое утро. Хлюпая носом и всхлипывая, испоганила весь лоток прежде чем получилось сварить два яйца пашот. Разбила свою кружку, когда ставила ее трясущимися пальцами на поддон кофемашины. Сожгла бекон и тосты, но сделала этот завтрак. Я не забыла про базилик, не забыла протереть края тарелок салфеткой и силой впихнула в себя подгоревший хлеб, макая его в желток. Если это хоть как-то могло помочь, оно должно, обязано было сработать, ведь я пошла на балкон и пила там кофе, а потом убрала посуду в посудомойку. Так, как мы делали каждое утро. Только в душе не смогла выслушать и половины куплета – слова, звучавшие из колонок вырывали мне сердце. Но я дослушала бы и ее, если бы, принимая душ, мы каждое утро включали музыку.

Высушить волосы и одеться. Сложить сумку и заплести высокий хвост перед самым выходом. В лифте Назар целовал меня, и я закрыла глаза, вызывая из памяти тепло и нежность его губ, задержала дыхание, чтобы в лёгких сгорел весь воздух и их зажгло огнем, но даже после этого не сделала вдох. Дождалась мелодичной трели, сигнализирующей о том, что лифт спустился на этаж холла, и только тогда разрешила себе вдохнуть.

– На репетицию, Эвридика Васильевна? Может быть, вам вызвать такси, если Назар Георгиевич уехал?

– Спасибо, Костя, я на автобусе доеду, – выдавив улыбку всегда добродушному консьержу, я выскочила на улицу,