Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

станет иглой, вгоняемой под ногти при любом удобном случае. Если бы не видела своими собственными глазами, как хореограф доводила девчонок до слез, может и не стала заглядывать в кабинеты и спрашивать проходящих мимо преподавателей, где можно найти Линду Аскольдовну.

Первой странностью, которую я услышала подойдя к дверям, стал смех. Звонкий и жизнерадостный, он никак, совсем никак, не укладывался и не совмещался в моей голове с характером и внешностью нашего хореографа. Я сомневалась, что она вообще способна испытывать хоть какие-то эмоции кроме злости и ярости, и даже подумала, что мне показалось, а смеётся кто-то другой. Только прислушавшись и постучавшись, ещё больше удивилась тому, смех был Линды Аскольдовны, а она сидела в кабинете одна, прижав плечом к уху телефон. С крохотной фарфоровой кружечкой в пальцах одной руки и длинной тонкой сигаретой в другой. И кажется именно она выбила меня из колеи и заморозила на пороге с открытым от удивления ртом. Мы смотрели друг на друга – я удивлённо, а хореограф испуганно, будто застуканная за курением школьница, а никак не взрослая женщина, – и ни одна из нас не решалась первой нарушить повисшую между нами тишину. Из-за приоткрытой за моей спиной двери, поднимающийся с конца сигареты витиеватой змейкой, дым швырнуло в сторону форточки, а ноздри пощекотало смесью ароматов табака, крепкого кофе и тонкой ниточки чего-то миндального. Утонченное изящество безумно подходящее Линде Аскольдовне.

– Симонова, закрой уже рот и дверь, – первой заговорила хореограф, стряхнув столбик пепла на блюдце. – Я живой человек, а не бездушная стерва, как вы все думаете, и у меня, как у всех, тоже есть свои привычки и слабости, о которых в приличном обществе не сплетничают. Достаточно понятно?

– Да, – кивнула я и тут же замотала головой. – Я никому не скажу. Я даже не собиралась. Просто…

– Что? – женщина повернулась, откладывая мобильный на стол и одновременно с этим поднося к губам сигарету. – Что просто, Симонова? – повторила, выдохнув дым, и выжидательно выгнула бровь.

– Просто, – замялась я и неожиданно для себя и хореографа призналась, – вам очень подходит.

Если Линда Аскольдовна и ждала от меня чего-то, то явно не такого. Ее брови на мгновение взметнулись вверх, губы сжались в тонкую линию, а потом я снова услышала смех, который мог принадлежать кому угодно, но только не женщине, сидящей напротив меня.

– Очень смелое заявление, Симонова. А я уже решила, что ты исчерпала весь свой лимит, когда потребовала перевод, – оглядев меня с ног до головы и задержав взгляд на моих сцепленных на ручках сумки пальцах, хореограф сделала крохотный глоток кофе, после выпустила ещё одну струйку дыма и снова вздернула одну бровь. – Может пора найти ещё каплю в своих запасах и сказать то, для чего пришла? Надеюсь, это не те радостные новости, после которых в раздевалке пустеет шкафчик?

– В смысле? – не поняла я.

– Симонова, если надумала уходить, скажи об этом прямо. Я не маленькая девочка и плакать не стану. Да, мне будет горько, но упрашивать и умолять не входит в список моих добродетелей. Если пришла за этим, тогда давай прощаться, – Линда Аскольдовна пожала плечами, примостила сигарету на блюдце и поднялась, протягивая мне ладонь, – Как хореографу, мне горько, что ты приняла решение бросить балет, но как женщина, я за тебя рада.

– В смысле? – снова повторила я, опешив от откровенности и странного вывода по поводу моего ухода.

– В коромысле, Симонова! – произнесла Линда Аскольдовна и снова рассмеялась. – Глупо отрицать, что у тебя есть всё, чтобы стать примой, но нет самого главного – желания. Так?

– Так, Линда Аскольдовна, но я пришла не поэтому.

– О-о-о, – протянула хореограф и даже пару раз обозначила аплодисменты. – Ну же, не томи меня, Симонова. Ты сегодня определенно решила удивлять. Какой-то дурацкий спор и ты в нем проиграла или я чего-то не понимаю?

– Я ни с кем не спорила, Линда Аскольдовна. На самом деле я пришла попросить у вас разрешения уйти пораньше, – выпалила на одном дыхании, а потом добавила. – По семейным обстоятельствам.

И честно говоря я бы не удивилась, если хореограф рассмеется мне в лицо. Балет, по мнению Линды Аскольдовны, плевать хотел на месячные, дни рождения, праздники и прочую чепуху. Единственное оправдание, по которому можно было пропустить репетицию, но не выступление, – смерть. А самая часто звучащая и от того нелепая причина, если бы и случилось чудо, подарила мне минут тридцать, максимум. Но никогда в жизни понимающую улыбку и ошеломляющую своей теплотой фразу:

– Можешь уйти во столько, во сколько нужно.

Я в принципе не рассчитывала на особый успех – тех же тридцати минут мне хватило бы. Наверное. А услышав настолько щедрое разрешение хореографа, уставилась на нее, как на инопланетянина, возникшего из ниоткуда. Я стояла, не веря своим ушам и потеряв дар речи. Ждала, когда губы Линды Аскольдовны искривятся в едкой ухмылке и выплюнут: «Купилась!». Только шли секунды, и ничего не менялось.

– Спасибо, Линда Аскольдовна, – прошептала я, кое-как отлепив язык.

Развернулась и почти вышла в коридор, когда в спину прилетело:

– Симонова, задержись на минуту.

«А вот сейчас и прозвучит то самое купилась,» – подумала я, закрывая дверь и поворачиваясь к Линде Аскольдовне.

Она снова посмотрела на мои пальцы, долго всматривалась в лицо, не говоря ни слова, а потом тихо спросила:

– Если я поставлю тебе в пару не Марипозова, ты вернёшься в основной состав?

– Нет, Линда Аскольдовна. Мне это уже не важно.

– А что для тебя важно?

– Чтобы Назар сегодня вернулся домой.

Я не собиралась говорить ничего такого, тем более Линде Аскольдовне, но слова сами сорвались с губ. Я выдохнула их и, осознав что и кому сказала, опустила глаза в пол, чтобы хореограф не увидела подступившие к ним слезы. Грудь сдавило от накатившей тоски, с новой силой занывшее сердце сжалось в пульсирующий комочек, а горло свело так, что сложно было сделать вдох. Но если мне что-то и было важно, так только то, чтобы вечером Назар вернулся домой, а я смогла прижаться к нему. Все остальное не имело смысла.

– Вытри слезы, приведи себя в порядок и иди переодевайся, – негромко, но твердо, произнесла Линда Аскольдовна, вкладывая мне в руку платок. – Уйдешь, когда будет нужно.

– Спасибо, Линда Аскольдовна, – прошептала я, поворачиваясь. Вышла в коридор и удивлённо посмотрела на окликнувшую меня хореографа:

– Симонова! Он вернётся. Если Орфей спустился в ад за своей Эвридикой, то Назар вернётся.

– Орфей обернулся, Линда Аскольдовна.

– Обернулся, Симонова, – кивнула она и улыбнулась. – Но там был ад, а здесь всего лишь балетная школа.

В раздевалке непривычно тихо и многолюдно. Обыкновенно за десять минут до начала репетиции большинство девчонок уже уходят в зал разогреваться, но сегодня никто не торопится. Девчонки будто ждут чего-то и начинают негромко перешептываться, когда я вхожу и, поздоровавшись с ними, иду к своему шкафчику. Опускаю сумку на скамью, внутренне готовясь обрубить на раз возможные нападки Лорки и Аньки – вряд ли обе просто так игнорировали меня несколько дней, а теперь внезапно решили постоять в проходе. У меня нет никакого желания слушать их бредни или «дружеские советы», поэтому стараюсь переодеться как можно быстрее, делая вид, что не замечаю взглядов, которыми обмениваются «королевы-шлюшки». Завязав ленты пуант и спрятав подарок Назара между сложенных вещей, беру гетры и собираюсь идти в зал, обойдя Лорку и Аньку с другой стороны скамьи, но они встают, стоит мне закрыть дверцу шкафчика, и преграждают путь.

– Что на этот раз? – произношу с вызовом, выбирая напасть первой.

– Симонова, ты ничего не попутала? – Лорка кривит губы и скрещивает руки на груди, окинув меня презрительным взглядом. – Смотрю осмелела, овца?

– Лор, ты чего? Сбрендила что ли? – Анька одергивает свою подругу и почему-то начинает мяться, заискивающе косясь то на конверт в ее руках, то на меня. – Ло-о-ор…

– Заткнись! – выплюнув слово, будто яд, Лорка снова начала меня рассматривать, кривясь с каждой секундой все сильнее. – Чем же ты их всех берешь, Симонова?

– Кого всех? Мне достаточно одного, но тебе этого не понять, – я закипаю, но начинаю смеяться, когда замечаю в ушах бывшей подруги новые серьги. – «Картье»? Сама купила или…

Оставив неозвученным то,