Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

это благочестием – не изменять матери? Я же считаю гораздо более нечестивым отказаться от мести за убитого: он ведь против своей воли был предумышленно умерщвлен, она же добровольно и сознательно его убила». Рассказав затем, как его отец был убит за обедом «кознями этой новой Клитемнестры, матери моего брата», обвинитель призывает судей пожалеть не убийцу, а убитого, ссылаясь на общую участь убиваемых. «Если они могут, если смерть не предупредит их воли, они созывают своих друзей и близких, призывают их в свидетели, говорят им, кто их убийцы, и наказывают им отомстить за их обиды. Так и мне, еще малолетнему, отец в своей роковой предсмертной болезни наказал отомстить за него… И вот я рассказал вам все и пришел на помощь убитому и закону; теперь за вами дело – послушаться собственной совести и постановить приговор по справедливости. Я верю, однако, что и боги преисподней не отнесутся безучастно к своим обидам». Я нарочно остановился несколько подробнее на этой малоизвестной «речи против мачехи», ровеснице нашей «трагедии возмездия»; читатель той и другой будет поражен многочисленными точками соприкосновения между трагедией и жизнью.

Приведу еще один пример, несколько отличный по своему характеру от этих двух. Здесь мы имели родственников, благочестиво исполняющих возложенный на них убитым долг мести; образчиком противоположного отношения к делу может послужить нам тот Феокрин, против которого произнесена сохраненная нам среди Демосфеновых речь. «Когда его брат, – говорит обвинитель, – умер насильственной смертью, он вот как отнесся к этому: он выследил убийц, узнал их имена и затем, получив от них денег, оставил их в покое… Как он грозил после его смерти, как он всем говорил, что призовет Демохара перед суд ареопага! А в конце концов – примирился с виновниками!»

Это место чрезвычайно характерно. Ведь Феокрин в сущности поступил точно так же, как в героическую эпоху мог поступить всякий порядочный человек! Вспомним (см. выше) слова Гомера:

          Брат за убитого брата,

Даже за сына убитого пеню отец принимает;

Самый убийца в народе живет, отплатившись богатством,

Пеню же взявший – и мстительный дух свой, и гордое сердце,

Все, наконец, укрощает.

И что же? Там, у Гомера, Аянт, этот благородный витязь, ставит эту сговорчивость в пример непримиримому Ахиллу; здесь, в эпоху Демосфена, оратор за нее же поносит Феокрина. Вот какой переворот произвела в нравственном чувстве людей религия Аполлона!

Из этих примеров, далеко не единственных, мы видим, что Эриния убитого была еще реальным существом для современников Софокла. Правда, развиваясь вместе с окружающим ее обществом, она изменила орудие своей воли. Она более не вручала мстителю меча, требуя от него, чтоб он самолично кровь за кровь взыскал. Но она изменила именно только орудие. По-прежнему ее гложущий взор был устремлен на ближайшего родственника убитого, требуя его почина; по-прежнему она карала его за упущение если не ночными страхами и болезнями, то не менее убийственным презрением той самой правосудной общины, к которой он не пожелал обратиться.

А если так, то для людей этой эпохи были непосредственно понятны и те нравственные конфликты, которые Софокл им изобразил в своей трагедии – трагедии Агамемнона и Клитемнестры, Ореста и Электры.

II

Эта трагедия сопровождала идею возмездия на всем пути ее развития: вряд ли какая-нибудь другая мифологема была так прочно и длительно прикована к определенному нравственному принципу, как она. Но все же и она имела свое еще более древнее, донравственное существование, служа мифологическим выражением главного догмата религии Зевса. Правда, об этом донравственном фазисе мы можем только догадываться, руководясь пережитками лингвистического и культового характера, причем среди последних особенно важно сохранившееся отождествление Агамемнона с Зевсом. Религия Зевса построена на дуализме: рожденный во времени Зевс должен со временем погибнуть от своей супруги Земли и ее Змея; но за его гибель отомстит его сын, основатель нового мира. Так возникла в фантазии первобытных эллинов великая космогоническая четверица: Агамемнон, Клитемнестра, Эгисф и четвертый – тот, который позднее, под влиянием религии Аполлона, получил имя Ореста.

Как видит читатель, мы уже в этой первоначальной космогонической концепции имеем и мужеубийство и матереубийство – первое в убийстве Агамемнона, второе в мести за него; но пока эта концепция была еще космогонической и участвующие в ней силы ощущались еще как стихийные, а не человеческие, нравственного соблазна еще не было. Очеловечение мифа, однако, неизбежно должно было внести и нравственный элемент. Не скажу, чтобы этим самым был внесен и нравственный соблазн. Клитемнестра убила своего мужа Агамемнона – что ж, за это и она была убита своим и ее сыном Орестом. В те отдаленные времена, когда к кровавой мести относились с непреклонной суровостью, такой исход был в порядке вещей: сын отомстил за отца, пролившая его кровь ответила своей кровью. Иначе и быть не могло.

* * *

Но мы видели: гомеровские времена признают уже известное смягчение кровавой мести. А раз воззрения стали гуманнее, то и в мифе чрезмерную суровость пришлось удалить. Орест был с самого начала намечен как предмет всеобщей симпатии: с этой симпатией представление о матереубийстве стало несовместимым. Устраняя, однако, матереубийство Ореста, пришлось устранить и его причину – мужеубийство Клитемнестры. Под влиянием этих двух соображений возникла гомеровская концепция нашего мифа; она была развита в потерянной «киклической» поэме под названием «Νόστoι» (о возвращении богатырей из-под Трои) и восстановляется нами на основании намеков, рассыпанных там и сям в «Одиссее». Гласит она так.

Отправляясь под Трою, Агамемнон оставил своего младенца-сына Ореста и свое царство Аргос (или Микены) под опекой своей жены Клитемнестры. Воспользовавшись его отсутствием, его двоюродный брат Эгисф стал склонять одинокую царицу к измене. Она долго сопротивлялась ему: «сердцем она одарена была добрым», – говорит Гомер («Одиссея»), явно стремящийся ее выгородить; к тому же ее супруг, уезжая, оставил ее под охраной певца – да, именно певца: в этой маленькой подробности сказывается гордость эпических поэтов, чувствовавших себя нравственной силой до тех пор, пока их в этой роли не заменила религия.

Но вот неизбежное свершилось: певец-хранитель был удален на пустынный остров, где он стал добычей хищных птиц. А Клитемнестра стала супругой Эгисфа. Некоторое время спустя Троя пала; Агамемнон с добычей, среди которой находилась и троянская царевна Кассандра, вернулся в свои родные Микены. Эгисф, уведомленный о его прибытии, вышел к нему навстречу и пригласил его на пир; и вот за дружеской трапезой он его убил, «как быка у яслей». Умирая, Агамемнон услышал