Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

И действительно, нужно окунуться в волны античности для того чтобы прозреть и понять, до какой степени мы слепы и бесчувственны. Везде спрашивать только о наличии или отсутствии, о большей или меньшей «преступной энергии», обнаруженной обвиняемым, – и не видеть Эринии, не видеть объективной обиды, нанесенной человеку, насильственно отторгнутому от чаши жизни! Не видеть Аполлона, не видеть скверны, приставшей к душе преступника в этой атмосфере ужаса, в которой он совершил свое деяние, не признавать его жажды мистического исцеления!

Эсхил видел и Эринию и Аполлона; в их сопровождении является Орест перед суд Паллады. Эриния умилостивляется государством, взявшим на себя вину оправданного… И как нас пристыжает это чуткое, любовное умилостивление, это смиренное признание не растворенного человеческим правосудием остатка человеческой вины!

Но Аполлон, этот верховный руководитель совести в течение всего «средневекового» периода эллинской истории?..

«Он ведь остался победителем». Нет, он не остался победителем, если им подвинутый и им оправданный муж требуется перед государственный суд и только там получает свое оправдание. Пусть мы во всем согласны с эсхиловской развязкой; но попробуем глазами античного человека, поклонника Аполлона, всмотреться в роль, которую играет этот бог в трагедии Эсхила, – не должна ли была она показаться ему в своем принципе почти кощунственной?

А поклонников Аполлона было немало среди афинян старого закала. И они с возрастающим беспокойством следили, как постепенно портились отношения между их родиной и дельфийским очагом вещего бога. Особенно грозным было начало пелопоннесской войны, предпринятой афинянами против верной дочери дельфийского бога Спарты. Когда, – рассказывает Фукидид, – Спарта перед войной обратилась с запросом к Аполлону в Дельфы, бог ее благословил и обещал сам прийти ей на помощь, «и призванный и непризванный». И когда вскоре после начала войны над Афинами разразилась страшная чума, в этой чуме усмотрели именно такую «непризванную» помощь, явленную Аполлоном его излюбленному городу. Это было вполне естественно: ведь уже в «Илиаде» постигшая ахейское войско чума представлена действием невидимых стрел сребролукого бога.

Эта чума, по свидетельству Фукидида, вообще в значительной степени расшатала старинную религиозность афинян. «Сколько они ни обращались с молитвами к святыням богов, сколько ни вопрошали оракулов, все было бесполезно; под конец они перестали прибегать ко всему этому, побежденные бедствием». Так-то временно закатилась для Афин звезда Аполлона.

Тем с большей тревогой взирали на происходящее его афинские поклонники, а к числу самых ревностных принадлежал Софокл. Угасающая вера в дельфийский оракул внушила ему одну из его грандиознейших трагедий – «Царя Эдипа»; и, конечно, современные ему Афины имеет он в виду, когда он устами своего хора произносит грустные слова:

          Уж с молитвой не пойду я

          К средоточию Земли

Ни в Фебов чертог Абейский,

          Ни к Олимпии холмам,

          Пока с очевидной силой

          Бог себя не оградит.

О Зевс-вершитель! Коль по праву славит

          Твою державу род людской —

Твой взор бессмертный обрати на дерзких!

Уж веры нет Феба гаснущим словам;

          Меркнет в почестях народных

Бога-песнопевца лучезарный лик;

          Конец благочестью!

В этой трагедии верующий поэт поставил себе задачей прославить Аполлона как источник непогрешимого знания; прославлению его как высшей нравственной силы посвящена трагедия «Электра».

III

Религия и нравственность первоначально ничего общего между собой не имели. Человек должен был чтить богов, чтобы пользоваться их покровительством и поступать нравственно… сам не зная почему.

Но мало-помалу с пробуждением нравственного сознания одна область морали за другой стали отходить под опеку богов; в религии Аполлона мы уже имеем бога как высшего блюстителя нравственного долга людей. Тогда человек оглянулся на облики богов, созданные им в донравственную эпоху своей религии, и ужаснулся; свой ужас он выразил в знаменитых стихах Ксенофана:

Все, что позорным слывет у людей и хулу вызывает,

Сонму богов приписать Гомер с Гесиодом дерзнули:

Красть, и прелюбы творить, и друг друга обманывать дерзко.

Но критика была лишь одной стороной дела: другой была творческая реформаторская работа. Устами своих певцов дельфийский Аполлон провозгласил новую, очищенную от прежних соблазнов мифологию.

Тем не менее полного соответствия нравственного долга с божьей волей достигнуто не было: прочно держалось мнение, что человек должен в своем нравственном поведении руководиться собственной совестью, а не посторонней, хотя бы и божьей, волей. Благодаря этому-то мнению Эсхил и мог в своей «Орестее» изобразить осуждение собственной совестью человека, в точности исполнившего полученное от бога приказание. Все же это отождествление уже было подготовлено нравственной эволюцией религии под знаменем Аполлона, и требовался только один шаг для того, чтобы его осуществить.

Этот последний шаг мы имеем право приписать Софоклу. В его «Фиесте Сикионском» встречаются замечательные слова:

Мудр только тот, кого почтили боги.

Им вверь себя. Хотя бы против правды

Идти велели – нужды нет, иди:

Дурным не будет, что они прикажут.

Конечно, раз речь идет об отрывке из потерянной трагедии, мы не можем сказать наверное, говорит ли поэт от себя, или же характеризует только то действующее лицо, которому он влагает в уста данные стихи. Всё же древние трагики – вплоть до Еврипида – избегали облекать в форму общих изречений такие мысли, за которые они не принимали на себя ответственности; это раз. А затем – иллюстрацией к этому изречению мы по праву можем признать ту трагедию, в которой наш поэт противопоставил свое понимание подвига Ореста пониманию Эсхила.

Это нам со всей очевидностью докажет внимательный ее анализ.

* * *

Тайное возвращение Ореста в Микены – исходная точка действия для Софокла, так же как и для Эсхила. Он вернулся не с одним только своим другом Пиладом, сыном того царя Строфия, у которого он провел свое отрочество: за ним последовал и тот его старый пестун, которого дельфийская Орестея называет Талфибием, верным слугой и глашатаем Агамемнона. В нашей трагедии он по имени не назван[24], и рукописи дают ему наименование «педагога»; вряд ли, однако, можно сомневаться, что Софокл, заимствовавший это лицо из дельфийской Орестеи, про себя называл его согласно с ней. А потому и мы можем смело называть его Талфибием.

Его введение было первым крупным изменением эсхиловской традиции, допущенным в нашей трагедии. Там Ореста спасает сама Клитемнестра – читатель помнит эту материнскую непоследовательность, эту симпатичную черту, смягчающую суровый облик