Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Так и молодые рабочие из цеха литейного, где работает и Витя, и многие из которых вместе с ним учатся в школе рабочей молодежи. Вот уж воистину: «Бедность — не порок». Засиделись, наговорились, о чем говорили, вроде и не вспомнить, но душу отвели… Витя был в классе старший, да к тому же женатый, да к тому же уже дважды отец. И он выделен был вниманием, уважением и снисхождением, когда не был готов к уроку. Он приходил с работы усталый, успевал поесть, переодеться и снова в школу. «Учись, грызи гранит науки — он счастья будущего ключ!» На тот ключ и надежда… Ест хоть и не очень вкусно, но сытно, я нет-нет да перед ним ковшичек бражки. Он его примет, оживится, на время забудет усталость и отправится. Однажды учительница — проходили «Степана Разина» — кого ни спросит, все уклоняются, чего-нибудь поговорят, два-три слова, и все. Тогда она обращается к детному отцу: «Виктор! Может, ты расскажешь про Степана Разина?» Он, уже затяжелевший от бражки-то да усталый, не враз расслышал, что его, оказывается, спрашивают. Поднялся, извинительно оглядел и учительницу, и учащихся и признался: «Я, Вера Афанасьевна, лучше спою про Степана-то Разина…» — «Нет-нет, петь не надо, Виктор. У нас урок…»

На полке-досочке еще прибавилось несколько книг, и Витя часто разглядывал корешки, названия книг, иную открывал и сожалел, что не удается выбрать время почитать. А тут еще Толик принес из садика конъюнктивит, да такой жестокий, а поскольку с Иринкой они играли вместе почти постоянно, то и на нее тот конъюнктивит перешел. Бедная девочка не могла даже глаз открыть — не глаза, а красные, блестящие луковицы. Одним утешением для Иринушки да спасением была зыбка, которую еще не успел занять братик Андрей — оберегали его от этой болезни уж не знаю как. А Иринка лежит в зыбке вниз лицом, подогнув под животишко ножки, и требует, чтоб ее качали, да еще и напевали. И мы по очереди не отходили от зыбки, сношу ее в больницу, введут капли под веки, она верещит почти всю дорогу, пока я впробеги с нею, завернутой в одеяло, не добегу до дому. Дома раздену, сменю трусишки, если от боли или от крика она пустит струйку, укладываю в зыбку и пока крошу крошечки хлебушка в молочко, какое-то время молчит или к груди тянется. Но она же уж большая, молочко нужно братику, и я, пользуясь случаем, отнимаю ее от груди. Кормим, кто свободен, ей же нравилось больше, когда кормит папка. Она лежит кверху личиком с открытым ртом, пока ей с ложки еду не дадут, ногами топотит, требует, чтоб качали, и не только качали, но еще и пели. У Вити это получалось хорошо: ногу засунув в петлю, покачивает зыбку, ложкой из кружки черпает тюрю, в рот ей дает и припевает… Иногда упадет крошка мимо, она нашарит ее на подбородке, сунет в рот и давай помогать раскачиваться, да пищу принимать дальше, пока не насытится и в сон ее не поведет…

Миновала и эта печальная беда — нет хуже, когда ребенок болеет, лучше бы, думаешь, сам. Иринка выздоровела даже раньше Толика.

Вот и август на исходе, и день рождения моего остался позади, зато впереди бабье лето! А конец августа я больше всех других времен года люблю, и не только потому, что двадцать второго августа я появилась на свет, а двадцать четвертого меня уж и окрестили и нарекли Милей-Марией, Машей, Марусей, Маней… Мне нравятся темные и еще теплые августовские ночи, мягкость в воздухе, в душе уже поселяется светлая печаль:

В эти ночи всегда грусти больше, чем радости,

Когда в поле трава устает зеленеть,

Так бывает всегда в эти поздние августы:

Небо в виде тумана приходит к земле.

Небо в виде тумана на землю ложится

И, обняв горизонт, до рассвета гостит.

И смолкает земля, и смежает ресницы,

И, уткнувшись в потемки, о чем-то грустит.

Именно в эту пору, чуть позднее, по решению горисполкома, как я полагаю, почему-то понадобилось снести два дома — наш и Фефеловских, которые жили с нами в близком соседстве, прямо за ручьем. Тут уж было над чем задуматься. Папа редко когда давал советы житейского масштаба, более значительные, чем по мелочи, по хозяйству, но когда дело касалось чего-то серьезного, отчего многое зависело в жизни, тут он был всегда очень нужным, доброжелательным и справедливым советчиком. Он по-прежнему частенько и долгонько сиживал у нас вечерами, уработавшись за день, натрудив руки и спину, до ночи еще оставалось время, приходил к нам, чай пил с нами под разговоры. Прежде он говорил, мол, с тобой, Марея, мне глянется беседовать. Но когда появился Витя да раскрылся в родственном знакомстве, папа полюбил его разговоры, слушал с вниманием и интересом его рассказы, будь они байки, смешные или серьезные. А я уже в ту пору, и позже, и пока он будет рядом — не перестану удивляться, восторгаться, немножко про себя завидовать, как он много знает, а то, как рассказывает — по-моему — это больше, чем мастерство!

И когда нам вполне уже официально было сообщено, что дом наш подлежит сносу и что выделен участок-усадьба, но если не понравится, то мы можем выбрать под дом другое место, только это будет уже где-нибудь на окраине или в Новом городе, где пока строятся квартиры только для рабочих-металлургов, но строительство не стоит на месте, оно продолжается и, возможно, со временем… А мы никак пока не можем выбраться из нужды, и дети маленькие, и в углы дует, и в подполье постоянно стоит вода, и крыша протекает все больше.

— Я уж не успеваю подпорки ставить, чтоб наша хоромина не завалилась в канаву вовсе, вместе с нами… — вспыльчиво заявил Витя и скрылся за занавеской в комнате.

Папа погладил колени своими крупными, изработанными руками, оглядел избушку, подбежавшую Иринку взял на колени, прижал к груди, по головке погладил, в окно посмотрел и сказал:

— Жилье, конешно, незавидное, кто станет спорить. Но самое трудное, бесприютное время в домишке пережили, а век — он не простой, да не на век строен… Я уж не раз думал: дров за зиму уходит много, тепла