Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

между главным героем и другим живым существом), и историей Пигмалиона заключается в том, что протагонист становится теперь создателем самого образа; таким образом, акт нового сотворения силой любви оказывается символом творческой мощи. Однако рассказ Овидия о Пигмалионе и его статуе представляет собой столь необычный комментарий к этапам оживления образа и замещения мертвой материи живым телом, что его следует проанализировать во всех его захватывающих подробностях.

Рис. 157. Жан-Леон Жером. Пигмалион и Галатея. Нью-Йорк, Музей Метрополитен, подарок Луиса С. Рэгнера, 1927 г. (27.200)

Следует на время заглушить в себе склонность излишне психологизировать зачин этого повествования, видя в нем объяснение того, что происходит дальше; скорее весь этот текст в целом следует читать на фоне других анекдотических повествований этой главы.

Видел их Пигмалион, как они в непотребстве влачили

Годы свои. Оскорбясь на пороки, которых природа

Женской душе в изобилье дала, холостой, одинокий

Жил он, и ложе его лишено было долго подруги.

А меж тем белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ, – подобной

Женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье.

Было девичье лицо у нее; совсем как живая,

Будто с места сойти она хочет, только страшится.

Вот до чего скрывает себя искусством искусство!

Диву дивится творец и пылает к подобию тела.

Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,

Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б!

Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает,

Тронет – и мнится ему, что пальцы вминаются в тело,

Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте.

То он ласкает ее, то милые девушкам вещи

Дарит…

Он ее украшает одеждой. В каменья

Ей убирает персты, в ожерелья – длинную шею.

Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески.

Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива.

На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских,

Ложа подругой ее называет, склоненную шею

Нежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!

Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре.

Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогами

Падали туши телиц, в белоснежную закланных шею.

Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,

Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,

Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости

Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»

На торжествах золотая сама пребывала Венера

И поняла, что таится в мольбе…

В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы

И, над постелью склонясь, целует, – ужель потеплела?

Снова целует ее и руками касается груди, —

И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала.

Вот поддается перстам, уступает – гиметтский на солнце

Так размягчается воск, под пальцем большим принимает

Разные формы, тогда он становится годным для дела.

Стал он и робости полн и веселья, ошибки боится,

В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.

Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились[184].

Нам знаком почти каждый элемент этого рассказа, по крайней мере первой его части. Скульптор влюбляется в изображение: он хочет, чтобы оно ожило. Он разговаривает с ним и надеется, что оно заговорит с ним; он хочет обладать статуей, как если бы она была живой. С надеждой и великой страстью он желает, чтобы статуя ожила, и она оживает. Нам может показаться, что читать этот рассказ можно в свете фрейдистской психологии, например, в терминах начального описания мизогинии и воздержания, и, таким образом, объяснить весь ход событий, от изваяния непредставимо прекрасной женщины до использования его сначала как субститута тела, а затем и как тела реального. Однако Овидий, конечно, не задумывал свое повествование как психологический документ в каком-либо подобном смысле. Было бы абсолютно ложным прочитывать ее в терминах такого психологического редукционизма. Вместе с тем его удивительно подробное описание в высшей степени показательно в том, как здесь описывается производимое образом возбуждение.

Оно начинается с подавления (воздержания) и движется через сублимацию в форме художественной творческой активности. И снова наступает черед подавления (это всего лишь искусство; оно нереально; оно не может быть сексуальным). Однако творчество предполагает жизнь: статуя не только выглядит реалистично, она оживает в чудесном акте творения, и наступает сексуальное освобождение.

Посмотрим, однако, как изысканно Овидий вплетает в повествование темы искусства и рассматривания. Трудно представить себе более захватывающее изображение подавления, возбуждения и жажды одержимости. Статуя столь прекрасна, что она грозит обернуться живой; она грозит не быть более искусством, а стать жизнью. В этом самый большой парадокс. Это, действительно, есть искусство, однако, по словам Овидия, «вот до чего скрывает себя искусством искусство». Ему приходится это делать, потому что, стоит ему ожить, как оно перестанет быть искусством. Статуя была произведением искусства, потому что она «казалась» живой и – как и в случае любого удачного произведения искусства, – казалось, будто она стремится говорить и двигаться. Однако, если бы она в самом деле так и сделала, это вызвало бы у зрителя чувство стыда. Поэтому она остается замкнутой в своей высокохудожественной, но неизменно ремесленной матрице.

Потом, однако, Пигмалион отступает от нее и «диву дивится». Эта фраза – точный перевод латинского глагола miratur, сочетающего одновременно два составных элемента фетишизации объекта. Возникает страсть. Пигмалион целует ее, украшает. Наконец он кладет ее на ложе, на мягчайшую подушку, и называет своей подругой – именно как если бы она была живой. Поэт не оставляет сомнений в том, что Пигмалион ожидал от статуи способности ощутить мягкость ложа.

Затем Пигмалион отправляется на праздник Венеры, и чудо совершается. Быть может, самая блистательная часть этого фрагмента – описание художником собственных размышлений о том, что творилось в его голове, когда он молился. Он просит обладать само́й статуей из слоновой кости как супругой, но понимает, что это всего лишь произведение искусства. Он останавливает самого себя как раз вовремя и просит себе в жены женщину, «подобную статуе из слоновой кости». Однако Венера понимает его правильно, и статуя превращается в живое существо. Это больше не искусство, а жизнь, однако оживил статую взгляд на нее, взгляд,