Александр III - Коллектив авторов

мне подливать, я сам просил, чтобы мне налили, и притом в такой именно момент, когда всякое продолжение становилось трудным. Я видел, как некоторые были удивлены и как цесаревич казался довольным, ободрял и поддерживал меня. С этого дня уже никто не повторял этой пробы, а если и пытались, то цесаревич сдерживал, говоря, что мнение уже определилось относительно моей выносливости. Я останавливаюсь на таком инциденте лишь потому, что в подобных случаях особенно ценятся известные отношения, и нигде, как в подобных передрягах, нельзя уловить так удобно известные черты характера, придающие бодрость и хорошее настроение! Когда же эти любезные свойства воплощались в лице цесаревича, то чувствовалось невольное сближение, и уже на всю жизнь сохранялось доброе воспоминание о таких положениях, связанных с личностью будущего государя. <…>

Замечательная была у него сноровка сравнительно с покойным государем, который всегда суетился и горячился на маневрах. Цесаревич отличался противоположными свойствами. Не раз, недовольный какими-либо действиями, государь вызывал к себе цесаревича для резких иногда объяснений. И тут не изменяло ему обычное хладнокровие. Бывало, как государь сильно горячится, волнуется по мере того, что говорит, глаза становятся совсем круглыми, голос, и без того картавый, становился раздражительным и крикливым. Очень неприятно было видеть его в такие минуты, чувствовалось что-то несильное в этом раздражении, которое с годами все увеличивалось. Он не всегда держался меры, и многим приходилось от него выслушивать неподходящие слова. Все это потом забывалось и говорилось сгоряча. Ничего подобного никогда не бывало с цесаревичем, он редко возвышал голос с войсками, но зато всякий оттенок действовал сильнее. Спокойствие, никогда его не покидавшее, передавалось подчиненным, и противоположность была очень резка. Он никогда и никому не говорил «ты». Николаевское поколение видело в этом что-то патриархальное и отеческое, но на самом деле оно не всегда оправдывалось и только сбивало понятия. Этим нередко пользовались, и допущение фамильярности служило лишь одним из средств для многих проходимцев, устраивающих свои личные дела. Ни тени «фамильярности» никогда не допускал себе цесаревич. Он иногда трунил, подшучивал, но всегда забавно, с свойственным ему юмором, и всегда в известных пределах. <…>

Меня всегда особенно пленял юмор цесаревича, когда он в духе, можно было его заслушаться. Особенно хорошо отличал он оригинальность действительную от поддельной. Вообще никакими подделками к нему нельзя было подделаться. Помню, как на одном бивуаке во время маневров вокруг Петербурга цесаревич зашел ко мне в палатку. Он имел обыкновение обходить все помещения свиты. То же повторялось и на поезде и на пароходе. На столе у меня лежала книга стихотворений Тютчева. Он начал ее рассматривать и сказал, что вообще не любит Тютчева и как поэта, и как человека. Он не прощал ему постоянных каждений[113] князю Горчакову, о котором он был также невысокого мнения. Я стал говорить, что все же у Тютчева есть многое хорошее. Он стал перелистывать книгу и кое-что прочел. «Нет, – сказал он, – не нравится мне». Все деланное, конечно, не могло ему нравиться. Теперь нас хотят уверить, что в основе его воспитания легли семена, посеянные Тютчевыми, именно Анной Феодоровной. Не раз слышал я, однако, отзыв об ней, он ее не выносил, как и Блудову. Славянофильство давно стремилось захватить его в свои руки, но это не удалось. Он слишком русский человек, чтобы быть славянофилом. Все его царствование служит тому доказательством. <…>

Цесаревич чрезвычайно любил русскую баню. В дворцах, где он жил, баня была необходимою принадлежностью. Он понимал вполне, что можно было угостить банею, и любил об ней говорить, ценил все тонкости этого угощения. Он удивлялся тем, которые не признавали русской бани, и доказывал все ее преимущества. Он всегда поражал меня своею практичностью и домовитостью. В дороге ли, на бивуаке или в походе, он сам выбирал себе место и устраивался чрезвычайно быстро и удобно. Однажды во время маневров зашел он ко мне в палатку и увидал большую высеребренную лохань – умывальник, который у меня был с детства. Размерами своими она до того ему понравилась, что он просил отдать ему на время эту лохань, чтобы заказать совершенно подобную. Ему возражали, что лохань должна быть по крайней мере серебряная, но он ни за что не соглашался и, смеясь, говорил: «Уж если у графа Шереметева медная, то почему же и мне не иметь такую?» Вскоре он мне ее возвратил, а у него появилась совершенно подобная, с которой он не расставался и в походе. В другой раз, в Петербурге при посещении нашего дома на Фонтанке, понравилась ему пара подсвечников в стиле Louis XVI. Он пожелал их также получить для заказа с них копии. У него было много вкуса, и любил он художественные произведения, но без всякой рисовки. То, чего он не знал, в чем не понимал красоты, того не скрывал, хотя бы взгляд его расходился с действительным знанием. Так, например, его не интересовали старые школы живописи, кроме некоторых выдающихся произведений, и в этом [он] признавался откровенно. Его упрекали за многие покупки картин, не стоивших его внимания, но следует принять в соображение, что он часто покупал у русских художников с единственною целью их поощрения. Музыкальный вкус его был тонко развит, но пристрастие его склонялось в особенности к древностям русским, к памятникам зодчества, орнаментаций, иконописи, фресков и мозаики. Он любил говорить об этом и вызывал на разговоры. Вообще он относился к художникам нешаблонно, не потому, что нужно поощрять художников (как то делала великая княгиня Елена Павловна), а потому, что он чувствовал [себя] заодно с ними и потому умел с ними говорить. Русские художники его не забудут.

<…> Никогда не менялось чувство его к Москве. Он любил Москву, как не любил ее никто из царей XIX века! Все в ней было ему дорого, но он скорбел о том, что никогда не приходилось ему «спокойно» жить в Москве, без торопливости и суеты, без приемов и вечного представительства. Он дорожил другою Москвою – не парадною, не официальною, и этой другой Москвы ему не давали. Императрица Мария Александровна всячески стремилась к ней, признавая ее значение, но император Александр II был совершенно чужд Москвы. Он даже не любил, когда ему напоминали, что он в ней родился, и никогда не чувствовал себя в ней дома. Он, конечно, скорее дома был в каком-нибудь Эмсе и вообще в Пруссии… Расчет императора Николая не удался, хотя он и понимал значение Москвы лучше, чем царь «Освободитель», но все же не мог он отделаться