Александр III - Коллектив авторов

однообразной и скучной для других, но он этого не замечал, потому что день его был полон. Находили, что он слишком уединяется, что мало было разнообразия в посетителях вне приемных дней. И в этом была своя доля правды. Но душою разнообразных сборищ, притягательным центром и средоточием подобных собраний может быть только хозяйка. С этой же стороны, к сожалению, было полное отчуждение от всяких интересов вне интересов своего кружка, отсюда та двойственность, столь часто тормозившая всякое начинание. Здесь не могло быть борьбы, а потому и сложилась жизнь не для всех понятною. Все это, конечно, не облегчало державный труд. <…>

Он очень не любил, когда у него в комнате производили беспорядок или что-либо ломали, от чего не убережешься с детьми. В Аничкове он обыкновенно после завтрака садился у зеркального окна с видом на Невский проспект. Другое окно, тут же, рядом, выходило в сад. В этом светлом углу сходились и дети, а императрица, как и прежде цесаревною, садилась в обычное свое кресло. Тут же лежали папиросы, которыми они угощали, и разложены были афиши. Сюда обыкновенно приносили кофе. Всё те же неизменные портреты на столах и в подоконниках и ваза cloisonne[117], дети подходили к окну, а когда были моложе, садились на него. Любил он рассматривать проходящих и едущих по Невскому и делал свои замечания. Он следил за переменою вывесок и магазинов и осенью всегда сообщал об этих переменах. У этого заветного окна припоминается многое в разное время. Менялись люди, менялось время, а уютный уголок этот с своими приветливыми хозяевами оставался все тем же. Перемена положения ничем на них не отразилась, и это явление редкое. Сколько интересных разговоров у этого окна, сколько моментов исторических и психологических. Разговор обыкновенно кончался: «Min<n>i il est temps – je dois recevoir», или «je dois on s'occuper», или «je dois faire des visites»[118], – и он подходил к письменному столу и трогал звонок в конюшню, по которому подавали ему экипаж, смотря по тому, как он прижимал кнопку. Иногда по поводу родственных визитов громко заявлял, насколько они ему надоели. Императрица любила кататься по Невскому проспекту. «Madame vous allez[119] хлыще». У него был свой глагол, который он производил от слова хлыщ (хлыщить), то есть уподобиться катающимся хлыщам.

Трудно ему было угодить по части мундиров. Он всегда возился с портными и спорил с ними, рассматривал их счеты. Но гардероб его сравнительно был очень немногосложен. У него были только необходимые мундиры и сюртуки, и [он] терпеть не мог мундирных коллекций, которыми наслаждался Александр II. Носил он преимущественно все то же и занашивал платье, дома ходил в тужурке. Колец никогда никаких не носил, одно только венчальное, и то к концу растрескалось, так что опасно было его носить.

За столом у него был всегда свой особый серебряный прибор устюжской работы и свои кружки и стаканы. Особенно памятен он мне за закусочным столом. Большею частию довольный после продолжительного доклада или приема и чувствуя аппетит, он любил и других угощать. «Рекомендую», говорит, то и другое, но советует ту или другую водку. Какая-то старуха из Новгорода доставляла ему пастилу, какой-то князь Аникеев подносил продукты домашнего изделия. Ряд серебряных чарочек окружал закусочный стол. Появлялась уральская икра, которою он любил угощать и даже присылал на дом. Иногда пришлет и осетра исполинских размеров.

Ужины 30 ноября в память Мечки 9 продолжались ежегодно после 1877 года и беспрерывно до 1893 года. Сначала в манеже Аничкова дворца, в походной обстановке, потом на квартире

В. В. Зиновьева и, наконец, в Гатчине, в особой комнате запасной половины, где висели портреты некоторых генералов <18>12 года. Для перемены один ужин устроен был на ферме Гатчинской, другой – в Приорате 10. Последний был самый неудачный, потому что Черевин дошел до печального состояния. Я обыкновенно оставался ночевать в Гатчине и на другой день у государя завтракал. Всегда разговор шел о впечатлениях ужина. Государь не скрывал своего неудовольствия выходками Черевина, который особенно наступательно приставал к Воронцову. Последний относился к этому невозмутимо и был прав. Приставанье Черевина было неприлично и носило неприятный оттенок. Государь это почувствовал и говорил: «Он просто был неприятен», – и говорил вообще, как Черевин себе вредит и как вообще он стал слаб. <…>

Другим годовым сборищем, кроме ужинов 30 ноября, служили заседания Императорского Исторического общества. Оно возникло по мысли цесаревича при ближайшем участии князя И. А. Вяземского, но с самого основания попало в руки секретаря Половцова. Собственно говоря, то, о чем сожалел цесаревич, могло бы быть достигнуто путем Исторического общества, и эта сторона составляла, конечно, одну из целей общества. Печатание исторических документов должно было идти параллельно с живым обменом мыслей членов общества, собираемых вокруг своего почетного председателя. Но такие соображения не могли входить в расчет секретаря, смотревшего на общество прежде всего как на ступень для своей личной карьеры. Когда надежды его обманулись, он стал холоднее относиться к обществу и ввел в него казенщину и затхлость. Не удовлетворенный итогом своего положения, он пытался охладить к этому обществу и самого его основателя. После 1 марта он прямо стремился к упразднению значения общества путем перехода его в другие руки под предлогом того, что молодому государю не будет времени им заниматься. Попытка его не удалась. Государь заявил о своем твердом желании продолжать это дело. Тогда попытался он устроить годичные заседания у себя в доме в надежде привлечь государя к себе. Но и это ему не удалось. Государь решил, что годичные заседания будут по-прежнему происходить у него в Аничковом дворце, в библиотеке. Ежегодно повторялась с тех пор та же комедия. Наступало время для годичного заседания, и время уходило. Спросишь секретаря Штендмана (зам<еститель> Половцова после князя Вяземского) и получаешь все тот же ответ: Половцов ждет, когда пошлет за ним государь. В то же время государь ожидал, когда Половцов ему доложит, что все готово. Привередничанье Половцова удаляло время, и негласная цель его была свести общество на нет. Почти всегда приходилось докладывать государю, в чем дело, но он хорошо знал Половцова. Раз даже он приказал мне съездить к нему и объявить о своем желании, чтобы заседание состоялось на следующий день. Так оно и было. Ежегодно повторялись те же затруднения. Но вот на одном из заседаний государь при всех обратился ко мне с вопросом о работе моей по Смутному времени, сказав, что он желал бы, чтобы к следующему заседанию