Александр III - Коллектив авторов

от иноземного влияния и оттенка. Вот этот-то оттенок совершенно отсутствовал в Александре III, и в этом заслуга его матери. Да и натура его была чисто русская, без малейшей примеси, как и вкусы его и привычки. Тяготение к Москве было ясно для тех, кто знал его близко, и если оно не проявлялось с достаточною определенностью, то нужно считаться с теми элементами в обстановке его, которые постоянно старались сдерживать это тяготение, действуя на другую, более благодарную для них почву. Сколько раз уже по воцарении слышал я от него, что его давнее желание – пожить в Москве, провести в ней Страстную неделю, поговеть и встретить Пасху в Кремле! <…>

В Александре III не могло быть ничего мелкого, а потому и взгляды его были широки и человечны. Он уважал чужое мнение, но имел и свое личное, определенное. Он не боялся простора и света, потому что не боялся правды, потому что сам был воплощением этой правды! <…>

Уже давно заметил я, как дорожил он всеми воспоминаниями о Петре Великом. Он был большой его поклонник. Разговорились однажды о царевиче Алексее, о строгом его суде. Он в этом деле оправдывал Петра и находил, что как государь он не мог поступить иначе. Вообще он охотно начинал разговоры на исторические темы, всегда бывало интересно его слушать, но для таких разговоров не нужно было дамского общества. В нем была жилка старьевщика-собирателя. Он любил то, что называется brie a brae[114], и во дворце всегда бывало отдельное помещение, род кладовой, куда складывались случайные покупки, куриозы, всякое старье. Иной раз подносили ему интересные вещи, как, например, часы, принадлежавшие Артамону Матвееву (из дома Тучковых). Он рассматривал подробно все, что казалось ему интересным, и вкус свой развил с годами. У него было чутье собирателя и всегда большой порядок в личных его вещах. Письменный стол его был неприкосновенная святыня. Никто не смел к нему дотрагиваться, он сам его убирал и ревниво оберегал от вторжения. При мне он как-то выдвинул шкатулку в столе. Я поражен был внутренним порядком: все расположено по системе, и все хранилось бережно, даже какие-то женские башмаки (чуть ли не реликвии княжны Мещерской) и письменные принадлежности. Писал он не иначе как гусиным пером. Тот же порядок и снаружи: портреты, вещицы на столе – все оберегалось строго и неприкосновенно. В его уборной Аничкова дворца всегда горела в углу лампада перед иконами с подвешенным пасхальным яйцом. Тут же в окнах некоторые портреты людей, которые имели к нему особое отношение. Тут висели портреты князя В. Ив. Барятинского и А. Р. Дрентельна. Последнего он оценил во время командования 1-й пехотной дивизией и неизменно к нему благоволил. <…>

Крепкое словцо было присуще его натуре, и это опять русская черта, но в словах не было озлобления. Это была потребность отвести душу и ругнуть иной раз сплеча, не изменяя своему добродушию. Иногда за столом и при свидетелях говорил он не стесняясь, прямо набело, и когда уж очень становилось неловко от его слов, «она» [императрица] полушутя, бывало, обращалась ко мне и говорила: «Vite racontez moi quelque chose!» или «Ce n'ai rien entendu, n'est ce pas nous n'avons rien entendu?»[115] А в сущности, нисколько этим не стеснялась и всегда сочувствовала ему. И это было особенно в ней привлекательно.

Любил он очень ходить пешком, не зная устали, и только в последние годы стал уставать. Однажды взял он меня с собою из Петергофа в Стрельну и обратно. Здоровая прогулка, и ходил он скоро. В Стрельне он зашел на дачу князя Орлова, тогда посла нашего в Париже и всегда отсутствовавшего. Вошли в ворота, прошли в дом, осмотрели все комнаты до единой. Он всюду заглядывал и, видимо, был доволен. Он сочувствовал хозяину и поручил передать ему о своем посещении. Старый унтер-офицер бодро отвечал ему на все вопросы. Такие посещения экспромтом были совершенно в его духе. <…>

В общем, как ни тяжки были воспоминания о походе 1877 года, как ни безотрадно было выдерживать неблагодарное и рискованное положение Рущукского отряда, но светло и дорого все, что касается личности цесаревича, много незабвенных воспоминаний связано с этим временем. Тут высказался он вполне и с совершенно новой стороны. В критическую минуту он один сохранил хладнокровие. Среди общей расшатанности сознание это служило опорою и утешением. (Я вел дневник во время похода и надеюсь когда-нибудь соединить, что интересно, в одно целое.) Мрачны были впечатления похода. Третью Плевну, связанную с именинами государя, нельзя было забыть 7. Связать эти два дня – почти измена. Цесаревич все это ясно сознавал, но был беспомощен.

Здоровье императрицы Марии Александровны быстро слабело, роковые условия ее жизни сломили ее физически и нравственно, мучительный крест ее последних лет принадлежит истории. Мог ли не страдать за нее цесаревич? Между ними уже давно состоялось самое отрадное сближение. Когда нужно было императрице Марии Александровне ехать в Англию по случаю последствий Эдинбургского брака, никто из сыновей не оказался налицо и не в состоянии был сопровождать императрицу из Ливадии в Лондон 8. Ехать же одной было неудобно. Тогда вызвался сопровождать ее цесаревич. Как? Он, который так дорожил спокойствием своей семейной жизни. Об нем императрица и не думала как об спутнике. И она поехала с ним, и Бог благословил эту поездку. Императрица Мария Александровна сознала наконец утраченное время. Она поняла цесаревича! Я помню отъезд императрицы Марии Александровны за границу, последний отъезд ее во время предсмертной болезни. Цесаревич был в Красносельском лагере и взял меня с собою в Гатчину, где на станции жел<езной> дор<оги> он должен был проститься с матерью. Долго ожидали мы на станции прихода петербургского поезда. Медленно подходил он, когда уже наступили сумерки. У окна показался государь Александр Николаевич в белой фуражке с обычным обширным козырьком, мрачный, бледный, задумчивый. Императрицу везли в St. Remo, и с нею ехал С. П. Боткин. Уже становилось темно, и все лица были мрачны, словно это было погребальное шествие. В Гатчине цесаревич простился с матерью, поезд тронулся и ушел из виду. Он остался совершенно один, но владел собой. «Поедемте!» – сказал он, и мы направились на Балтийский вокзал, но поезда в Красное никакого не было, пришлось дожидаться. Узнав, что не предвидится другого поезда, кроме товаро-пассажирского, он сказал, что на нем и поедет. Мы подождали, поезд подошел наконец, с вагонами 2-го класса среди товарных, вагоны были грязны и душны, но