Александр III - Коллектив авторов

пассажиров не было. Мы поместились в одном из них и открыли окна. Поезд шел черепашьим шагом, совсем уже стемнело. «Это настоящий Bummelzug»[116], – сказал цесаревич. Сначала он молчал, потом несколько оживился. Разговор был отрывочный, но настроение было тихое, покорное. Говорили о посторонних предметах, и мне казалось, что в эту минуту ему было именно хорошо очутиться именно в этом товарном поезде, где его никто не признавал. В 1880 году не стало императрицы Марии Александровны. Утром нашли ее в постели уже мертвою. Она заснула навеки, и совершенно одна. Что было дальше – пусть скажут другие. В самый этот день в Кускове умерла новорожденная наша дочь Екатерина, родившаяся вместе с Марьей. Не зная о кончине императрицы, я телеграфировал цесаревичу о смерти дочери. Радости и горе одинаково сообщались ему. Теперь, когда узнали мы о кончине императрицы, депеша моя являлась неуместною. К изумлению, в тот же день в Кускове получен был ответ цесаревича с выражением сочувствия и с сообщением о великом его горе – о «безвременной потере матери»! <…>

Вскоре после воцарения состоялся переезд в Гатчино.

Бывало (что было очень давно, в 70-х годах), езжал цесаревич на охоту в Гатчино. Он там ночевал и всегда останавливался в небольших комнатах, очень низких, в антресолях, где и ужинал с нами. Каждый раз приглашался гатчинский комендант генерал Багговут, бывший в родстве с стариком Адлербергом. За этими гатчинскими ужинами Багговут много рассказывал и своею безукоризненною точностию и степенностию старого служаки казался необыкновенно типичным. К тому же он был очень хороший и почтенный человек и всегда держался безукоризненно по отношению к цесаревичу. Он был несколько ходулен, высокопарен, но подкупал правдивостью и честностью своей натуры. Цесаревич им наслаждался и оживлялся его вопросами о прошлом и слушал бесконечные рассказы его со вниманием. Помню, как цесаревич за этими ужинами подхваливал комнаты антресолей и тут же говорил, что если бы ему пришлось выбирать, то он бы в Гатчине других комнат не выбрал для житья. После 1 марта он действительно в этих комнатах и поселился. Вообще он всегда очень любил Гатчино, отдавая ему преимущество перед Царским Селом. Не раз задолго до 1 марта слышал я от него, что, если бы зависело от него, он тотчас бы переехал в Гатчину и что жизнь в Петербурге для него тягостна. Переезд в Гатчино по вступлении на престол меня не удивил, зная давно пристрастие цесаревича к этому несколько заброшенному и забытому дворцу императора Павла. В свое время переезд этот в Гатчину очень критиковали, особенно под влиянием неудавшейся комбинации Лорис-Меликова и Игнатьева.

Гатчино, гатчинский период, времена императора Павла, гатчинцы – все эти звуки переносили в безотрадное время ненормального царствования даровитого, благородного, пылкого, но и злополучного государя. Все это казалось мрачным и без 1 марта. Конечно, переезд в Гатчину был актом, лишенным всякого оттенка кому-либо понравиться. Нельзя было более решительным образом выказать самостоятельность воли, чуждой всякого колебания. Александр III переехал в Гатчину и не побоялся сравнений и сопоставлений. Не уступал никаким доводам. Он сразу определенно выказался каким он есть и не хотел ничем иным казаться. Гатчина ему нравилась, и нравилась всегда; переезд совершился просто, естественно, бесповоротно. Только человек с нравственною силою Александра III мог отважиться на такой шаг, словно сознавал он, что печать, наложенная с 1881 года на Гатчино, будет настолько самобытна, что ей нечего будет смущаться никакими сравнениями. Пусть покоится нерушимо многострадальная тень императора Павла. Отныне значение Гатчины в русской истории будет иное. Все претворилось в 13-летнее царствование Александра III, все приняло иное освещение, иной отпечаток, иную окраску. Замерли звуки, напоминавшие мрачное прошлое, все заслонилось величавым образом Александра III, созидательным значением его царствования. В Гатчине уединялся он, непрестанно работая. В живительном воздухе почерп<ыв>ал он новые силы. В Гатчино он вложил свою душу и здесь более, чем где-либо, он встает во весь рост, и все им проникнуто. И глубоко врезалась печать его, и время ее не изгладит, как не изгладится значение его царствования, значение нравственной силы первого Русского Царя XIX столетия. <…>

Новое царствование началось тяжким крестом… Мы присягали в церкви Аничкова дворца. Вскоре свита цесаревича была позвана в его Аничковский кабинет. Он вышел к нам вместе с императрицей. Оба плакали. Он начал говорить, благодарил за прошлое, сказал, как жалеет, что не увидит нашего прежнего мундира, и не мог продолжать от волнения. Назначено было двойное дежурство в Зимнем дворце, куда государь переехал для похорон. Они жили в комнатах императрицы Александры Феодоровны. Здесь у окна с широким видом на Неву я помню, как сидели они вдвоем. Государь показывал императрице только что полученные им письма, и между ними одно без подписи. Письмо это было смелое, правдивое и прекрасное. Он хвалил его и сказал мне прочесть его громко императрице. Ему же передал я письмо от Е. Н. Карамзиной, которую он очень уважал. Он говорил потом, что никто из написавших письма не написал лучше Карамзиной. <…>

Первую Пасху встретили в Гатчине в небольшом кружке. Падение Лориса воздвигнуло Игнатьева, к лету объявлена была поездка в Москву и на Волгу. Меня назначили в числе сопровождающих. В Москве неистовый восторг. В Нижнем [Новгороде] Игнатьев выскочил из поезда еще до остановки его у вокзала. Меня это заинтересовало, и я выскочил вслед за ним. Он подбежал к толпе, наполнявшей улицу, и крикнул: «Я вам его привез!»… Для меня стало ясно, что дни его власти сочтены.

Не мне касаться здесь исторических сторон царствования. Нам прежде всего нужен человек, каким он был с его непоказной стороны и каким остался до самого конца. Все еще так свежо и живо в памяти, и трудно сознаться, что время это принадлежит истории.

Гатчинская церковь в начале пребывания государя имела вид не то гостиной, не то проходной комнаты, чему способствовали лестницы с двух сторон и полное отсутствие икон, кроме самых необходимых на иконостасе. Мало-помалу государь лично занялся украшением церкви. Все подносимые ему иконы развешивал он в церкви, и многие собственноручно, а также пасхальные яйца, так что через несколько лет церковь стала неузнаваема, то есть стала действительно походить на православный храм. В ней стало теплее, и протестантский оттенок совсем исчез. Он любил щегольнуть знанием церковного устава, хотя иногда и ошибался, но всегда дорожил церковным благолепием и был глубоко верующим (православным) человеком без всякой тени ханжества. <…>

Гатчинская жизнь, как он ее себе устроил, вполне согласовывалась с его вкусами и характером. Она могла казаться