Александр III - Коллектив авторов

искренним и пламенным. Время показало ему настоящего Толстого, и он разобрал его с свойственным ему тонким психологическим чутьем. Живо помню то время, когда агентура Л. Н. Толстого действовала в его пользу путями придворными, весьма искусными. У него была своя особая стратегия, и он ловко ею пользовался; сложные нити его сплетались одним концом при дворе, а другим – в преисподней. Одно время государь не уклонился от опыта. Он воспользовался напором женских влияний, добивавшихся от него приема если не самого Толстого, то его жены. Неохотно, но он согласился ее принять. Достигнуто это было стараниями графини А. А. Толстой и Е. Г. Шереметевой (Строгановой). Последняя на этом разыграла свою роль. Государь словно поддался и принял жену Толстого. Разговор состоялся, что и требовалось доказать. Всему этому придана была подобающая огласка. Она оттенялась, смотря по тому, где и что было нужно, и служила опять-таки Толстому орудием двойным. Но не таков был Александр III, чтобы дать себя отуманить и обойти. С того дня, когда Толстой расписался во лжи, когда трусливая натура его (уже достаточно проявившаяся в Севастополе) пробиралась наружу, когда двойственность и мнимая его искренность стали очевидны, когда ко всему тому неожиданно подошел государь так близко, он остановился. «Меня обманули», – сказал он, а кто знал Александра III, тот понимал, что обозначали такие слова, когда «он» их высказывал.

По поводу продажи Остафьевского архива 14 у меня был знаменательный разговор с государем. Он выразился с удивлением и неодобрительно о решении Петра Вяземского и расспрашивал у меня о подробностях, зная, что я сам готов был купить архив как семейное достояние. При этом государь выразил желание в случае состоявшейся покупки перепродать этот архив мне, зная, насколько я им дорожу. Такой оборот дела был для меня столь же неожидан, сколько и дорог. Государь соглашался покупать с тем, чтобы за ту же цену уступить его мне! Это прием небывалый и опять-таки характеризующий государя. <…>

Царствование Александра III было временем расцвета трех крупных сил, воплощавших в себе целый мир идей и представлений, магически действующих силою неотразимого влияния. Я без опасения выдвигаю их одновременно. Одною из них был граф Л. Н. Толстой, другою – о<тец> Иоанн Кронштадтский, третьею – Александр III! Когда-нибудь тщательный психологический разбор этих трех личностей явится неизбежным для истории известной эпохи. Три силы эти несомненны, на каждой из них отразились те дары благодати, которые даются в удел избранным. И если, допустив невозможное, эти три силы соединились [бы] во имя общего блага человечества, они проявили бы небывалое мировое явление. И если бы в основе стремлений их лежала искренность и единственно желание добра, то эти силы не могли бы оставаться чуждыми друг другу. Они настолько должны были бы интересовать друг друга, что сближение их было бы естественным, хотя бы ради выяснения друг перед другом того обаяния, которым каждая из них в отдельности пользовалась. Проникнуть в тайну этого обаяния – вопрос настолько глубокий и важный, что отчуждение (временное) этих сил становится явлением сразу не объяснимым. Все это было бы справедливо, если бы в основе деятельности, проявляющей эту силу, была любовь, было бы смирение, была бы правда. Смирение и любовь. Но разве на них основана проповедь Толстого? Смирение и любовь, казалось бы, должна служить основой проповеди [отца] Иоанна, ведь не свое учение он преподает нам, а Того, кто был Высшим олицетворением Любви, Смирения и Правды. Быть может, в душе своей он и стремится к этому идеалу, но он же заявляет, что «вещания» его идут «во всю землю» и что «глаголы» его «проникают в концы вселенныя», чего никогда не говорили апостолы. Это ли смирение? Я видел о<тца> Иоанна в великие минуты перед таинством смерти. Я не чувствовал любви его. В деятельности Толстого, как и в деятельности о<тца> Иоанна, замешалось что-то постороннее, все равно, заключается ли это постороннее в них самих или является ли оно навеянным извне. И это постороннее, являющееся придачею к ним, имеет значение тины над чистым источником. Как бы ни казалось странным сближение и сопоставление тех двух лиц, оно выражается одинаково в них известными приемами, известною игрою, известною сценической обстановкой.

Все это отпадает перед третьей силой, перед силой Александра III, силой правды и чистоты. Здесь слова не громкие, здесь деяния, не поражающие блеском и глубиною замысла. Здесь одна только правда не делающего различия между словами и действиями. Здесь высокий и смиренный ум, горячее великодушное сердце, здесь душа, недоступная бренной человеческой славе, здесь тихий обычай и твердый закал на крепкой и незыблемой христианской основе. Когда перед смертью Александра III явился о<тец> Иоанн в качестве исполнителя «Миссии», могли подумать, что нужна была нравственная поддержка умирающему; но когда они встретились лицом к лицу, тогда о<тец> Иоанн понял свое недомыслие. Я видел его выходящим от царя, он был подавлен неожиданным величием праведника и, казалось, сам почерпнул в нем назидание.

Еще более дерзко, ревниво и даже бессмысленно держал себя по отношению к цесаревичу великий князь Константин Николаевич. Тут была давняя злоба, вполне определенная. Не забуду я, когда в Зимнем дворце в марте 1881 года, еще до похорон государя, Константин Николаевич заметил на погонах моих вензеля и<мператора> Александра III. Он стремительно подошел ко мне, посмотрел мне в упор, уставился злобным и ледяным взглядом и, указывая на вензеля мои, глухо произнес: «Надолго ли?» Меня взорвало, и я, выдержав этот взгляд, ответил, не помню что именно, но соответствующее моему возбужденному состоянию… Содержание этого полунемого разговора я передал тогда же государю. Его оно не удивило, но не забыть мне этого злого, вызывающего взгляда; то было шипение змеи, чувствующей приближение своего конца. Весь человек обрисовался в этих трех словах, сказанных в такую минуту и с таким именно ударением! В день торжественного въезда в Москву перед коронацией я ехал с другими верхом в свите государя. Минуя Красную площадь, шествие вступало в Спасские ворота. В узком проходе Спасских ворот невольно столпились, и я, не желая отставать, пришпорил лошадь. Она рванулась и помимо воли моей стеснила соседнюю лошадь и ее всадника, то был великий князь Константин! Он меня узнал и тут же кивнул головой. Прошло еще несколько лет. Государь пожаловал к нам в дом на Фонтанку на свадьбу сына Димитрия. В то самое время, когда после свадьбы все гости еще толпились в галерее, государю подали телеграмму с известием, что великий князь Константин при смерти. Брат его, великий князь Михаил, тотчас