Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

наверху, на кровати Азария, Галя с Иринкой — на полу в этой же комнате, а Витя, Азарий и папа улеглись на полу в кухне. Мама спала с Толей в загородке-спаленке, он не проснулся, а она после опять к нему с краю легла. Потом, вспоминая про это ночное происшествие, да и по другому какому случаю, все говорили, что Иринка — маленькая доченька — нас всех спасла, а то все бы так разом и уснули… Столько бы гробов понесли на кладбище…

* * *

Когда я пришла к Сергею с просьбой выписать лесу — на три-четыре венца, чтоб заменить гнилые нижние бревна, не отказал, но… предупредил, даже глаза не потупив:

— Миля, я вам выпишу лесу, надо так надо, только мы своим сотрудникам отпускаем-продаем его по двадцать шесть рублей за кубометр, а посторонним — по шестьдесят четыре… Извини… — и тут же распорядился, чтоб выписывали накладную и что, мол, хоть завтра, как оплатите счет, так можно и вывозить…

Я какое-то время стояла перед своим старшим братом в лесничестве, в его кабинете, как подсудимая, именно так я тогда себя чувствовала. Еще постояла, он не торопил, но присесть забыл предложить. А я считала в уме: сколько надо уплатить и хватит ли у меня денег. Тут ему подали бумажку — счет, он протянул его мне, там значилась цифра и в скобках прописью: одна тысяча семьсот девяносто два рубля. У меня было 1800 рублей. Я, не пересчитывая, отдала деньги, взяла ордер с печатью «оплачено» — и вышла, ни спасибо, ни до свидания мой старший брат тогда от меня не дождался, а без восьми рублей, полагавшихся на сдачу, мы проживем и так, — со злой обидой решила я.

Мир да добрые люди пропасть не дадут. Заведующая туберкулезным диспансером выделила две лошади, и на другой же день лес был вывезен.

Я забыла сказать о вроде бы малозначительной детали. Как-то Витя пришел с работы, и не один — его привел сосед татарин, работавший вместе с ним. Витя сильно повредил большой палец на правой руке, а мог, как оказалось, вообще лишиться руки. А мы с Галей опять на ужин вареники лепим — хорошая еда. Вода кипит, Галя лепит, Андрюшка спит, а Иринка за столом, как заправская работница, вся в муке и в тесте — дали ей колобок, она с ним и возится, швыркает носишком и трудится.

Долго, недели три, болел палец у Вити, он болел и потом еще, но три недели его держали на больничном. И не бывает худа без добра — не зря говорится — он за это время не одного крестника заимел: все приглашали, чтоб сходил в церковь, окрестил. Ну, надо так надо, — решал Витя, и нес младенца, чтоб макали его в церковную купель. Приглашали его и сходить в церковь, чтоб обвенчали там молодых. Витя пошел нарасхват! И не зря!

Много хороших знакомых заимел, и они-то, большинство из них, оказали нам неоплатную помощь. Кто продуктами, кто деньгами, кто трудом да уменьем.

Кум Саша Ширинкин сговорил двух мужиков-плотников, и они довольно быстро и сноровисто уложили в подготовленное ложе для нижнего венца подогнанные бревна, на них еще три ряда ровных, новых бревен, а дальше уж гадали — выгадывали: что куда. Нашу избушку раскатали и сюда же перевезли, а мы временно проживаем снова у наших. Моху у того соломенного вдовца было заготовлено много, Сергей Андреевич плотник опытный — на его ответственности были оконные и дверные косяки, а рамы — дело тонкое — он делал у себя в полуподвальной части своего дома, где была и кухня, и его столярная мастерская.

За зиму постройку дома не закончили — не успели. У помощников время, отведенное для этой работы, кончилось, мы с Галей промазывали пазы глиной, но окон нет, глина холодная, по недостроенной избе гуляют сквозняки — и я опять заболела, на этот раз воспалением легких. На крышу наложили досок разных и покрыли временно толью, окна забрали досками.

Витя бедный — у нею проснулся ревматизм — утром едва вставал на ноги. Я их и керосином растирала, и теплую соль прикладывала, и сшила из стареньких пеленок, проложенных ватой: на руках сшила края и к углам пришила тесемки — получилось что-то навроде медицинской маски. Он привязывал эти «утеплители» к коленям, одевался, завтракал, чем Бог давал, и отправлялся на работу, ранним утром, в самую-то холодную пору. Идя с работы, он все равно тащил две-три доски из вагонного депо — из тех досок впоследствии получились сенки с оконцем, краснеющие издали отметинами — дырками от гвоздей.

Когда удавалось погреть воздух в холодной недостроенной избе печкой-«экономкой», Витя с Азарием да с Галей иногда туда уходили и на глазок выстилали пол выравнивали, помечали половицы, которая куда пойдет, сколотили западню. Но долго в таких условиях не выдержишь, много не сделаешь, да и день зимний короток.

Жена у Саши Ширинкина — Маша — милая, бойкая, удалая бабонька, работала обвальщицей на колбасном заводе, и Витя, чтоб не уморить с голоду семью и себя — на горячей, тяжелой работе да полуголодный, да израненный, — определился туда на работу, сначала ворочал сгружал таскал, вытаскивал мерзлые и скользкие туши, а лесенки в обвалочный цех узкие, скользкие от жира, сносившиеся — упадешь — не поднимешься. А он таскал, иногда и сам поест питательной пищи и домой принесет то обрезанных жил то костей, иногда чего и более ценного: колбасы, еще горяченькой, — я ни до той поры, ни после такой вкусной колбасы и не едала! А ребятишки подавно. А то и шпику, и мы на нем жарили картошку, по-настоящему, когда сало швырчит, картошка подпрыгивает, а потом, когда поостынет и на дне сковороды останется самая вкуснота, — ребятишки все клеенку извозят, тянут друг от дружки ту сковороду, отскребают жирные, хрустящие пригаринки. И так это нас поддержало, так выручило, что у ребятишек заметно и быстро округлились мордашки, да и в нас молодые чувства взыграли…

И только бы себя и детей подкормить, дать окрепнуть, но тут от нас забрали Галю — которой-то из сестриц нянька понадобилась. Ох, как мы ревели с Галей, обнявшись на прощанье! Ох, как голосили! Мы какие-то подарочки Гале сделали, да что те подарочки по сравнению с тем, что она вместе с нами пережила, вытерпела, вынесла.

Она еще какое-то время после наведывалась к нам, но всякий раз как бы с оглядкой, мол, ненадолго отпустили.

Кум Саша