Мемуары - Христофор Греческий и Датский

или адмирала. Всех нас по-прежнему называли по именам, без упоминания титула «королевское высочество»: «А вот и Георг, или Николай», — и так далее, люди громко переговаривались, когда видели кого-нибудь из нас на улице. На придворный бал приходили почти все. На одном из них брату Константину[49] представили женщину, лицо которой показалось ему смутно знакомым. Ему было интересно, где он видел ее раньше, он внезапно вспомнил, что она была дочерью его камердинера, который женился на Джейн — одной из английских горничных. Девушка, вышедшая замуж за морского офицера, имела полное право явиться при дворе.

В другой раз иностранец, остановившись в отеле, нанял экипаж, чтобы отправиться во дворец. «Не могли бы вы поехать чуть раньше? — попросил кучер. — Потому что я сам собираюсь пойти на придворный бал, и мне нужно успеть заехать домой и переодеться». Джентльмен засмеялся над тем, что, по его мнению, было хорошей шуткой; но вечером он увидел своего бывшего кучера, великолепно одетого в вечерний фрак, танцующим с женой министра!

Моя русская бабушка рассказывала об одной из своих фрейлин, которая должна была сопровождать мою мать в Грецию, чтобы обучать новых дам, намеревавшихся служить в ее свите. Для нее было очень непросто начать дело в месте, которое не знало двора в течение нескольких лет — с момента отъезда короля Оттона и королевы Амалии. Она оставалась в Греции около двух лет, чтобы исполнить свой долг.

Государственные обеды были источником страданий для меня и моих братьев, потому что они, к сожалению, налагали на нас обязанность вести беседы. Зимой обедали два раза в неделю. Раз в неделю это был обед для дипломатического корпуса, причем каждая миссия приглашалась в соответствии с порядком очереди с секретарями и их женами; другой обед — для «входящих» в настоящий момент в члены правительства, депутатов или Синода. Мы могли бы насладиться обедами, которые были превосходны, и военным оркестром, который весело играл во время трапезы, если бы не предстоящие нам испытания.

Сразу же после обеда все шли в Голубую гостиную, дамы располагались с одной стороны, мужчины с другой; никто никогда не садился. Моя мать переходила на сторону женщин, а отец — на сторону мужчин; затем начиналось медленное продвижение по залу с остановкой на несколько мгновений, чтобы дать сказать несколько подходящих и хорошо подобранных замечаний каждому человеку. Это то, что на французском языке называется faire le cercle[50]. Когда родители достигали конца очереди, они переходили на другую сторону и начинали снова.

К сожалению, эта церемония не ограничивалась королем и королевой. Ожидалось, что любой из присутствующих членов семьи последует за ними и станет собеседником. Приходилось ломать голову, придумывая подходящие фразы для этих неестественных разговоров, ибо гости стояли так близко друг к другу, что каждый член семьи был вынужден немного разнообразить светскую беседу. Однако это могло быть довольно забавно, если бы там встречались люди, которых мы знали; в этом случае обычно велся заранее заготовленный разговор. Меня, самого младшего, почти всегда избавляли от испытания, потому что, когда дело доходило до моей очереди, остальные завершали беседу и вежливо прощались с гостями.

Балы во дворце начинались в 10, после cercle diplomatique[51]. Бал открывали мои отец и мать, танцуя кадриль с представителями дипломатического корпуса. После этого начинались обычные вальсы, польки и другие модные на тот момент танцы. Этикет предписывал принцессам приглашать на танец кавалеров, и фрейлины или придворные дамы должны были привести приглашенного кавалера. На одном из таких балов сестра Минни была довольно неосмотрительна в выборе партнера. Она послала за молодым офицером, которого мы все знали. Однако у него не хватило смелости сказать ей, что у него кружилась голова. Он начал танцевать с большим энтузиазмом, но по мере того, как танец продолжался, он прижимал ее все сильнее к своему сердцу, пока наконец его превосходный обед не оказался в ее декольте! Сестра удалилась в свои покои, чтобы переодеться, а этого молодого человека мы больше никогда не видели! Ужин был официальным мероприятием для дипломатического корпуса и правительственных чиновников, которые усаживались за столы в залах. Остальным гостям приходилось рассаживаться в других комнатах либо в огромном шатре, который «ставили в одном из дворов». Этот шатер подарил отцу император Абиссинии Менелик[52]. Шатер был расшит всеми цветами радуги и вызывал неизменное восхищение гостей.

* * *

Помимо Дворца в Афинах у нас было еще два загородных дома. Одним из них был Татой, в пятнадцати милях от столицы, большое поместье, которое отец купил в начале своего правления. Там была домашняя ферма, откуда мы получали яйца, масло и т. д. Нам, детям, это очень нравилось. Это было единственное место, где мы могли жить настоящей домашней жизнью и на короткое время забыть, что мы не имеем права быть обычными людьми!

На Корфу была вилла Мон Репо, которую подарили отцу, когда он впервые приехал в Грецию. Это было красивое место, построенное англичанами в качестве резиденции для губернатора в те дни, когда остров принадлежал Англии. Одним из условий принятия моим отцом Греческого престола было то, что семь островов, самым крупным из которых был Корфу[53], должны быть возвращены Греции, что значительно повысило популярность короля.

Дворец находился прямо над морем, и мы, дети, всегда радовались поездкам туда.

Кайзер Вильгельм II в середине апреля всегда приезжал в «Ахиллеон», который он купил у австрийского императора. Отец обычно договаривался о том, чтобы приехать туда в то же время или за день или два до него. Однажды мама, зная, что между отцом и кайзером было мало симпатии, спросила: «Почему ты всегда едешь на Корфу, чтобы встретиться с кайзером? Ты ведь терпеть его не можешь». — «Если я этого не сделаю, — коротко сказал отец, — он будет думать, что он король Греции».

Между нашими семьями сохранялся холодок из-за того, что в 1864 году Пруссия отняла у Дании Гольштейн[54]. Старшее поколение искренне ненавидело друг друга, но при этом было ужасно вежливым! Одной из тех, кто, конечно, не был излишне сердечным к кайзеру, была покойная вдовствующая Императрица России Мария Федоровна. Она горько возмущалась отношением кайзера к ней в начале мировой войны, когда она проезжала через Берлин. Но все это, без сомнения, было тщетно, как и все наши маленькие поступки, личные или политические, в масштабах Вселенной!

Тем не менее, мои родители гостеприимно встречали кайзера, и нас очень часто приглашали к нему. Яхта «Гогенцоллерн» тоже играла немалую