Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Грабарь[110] пишет: «В саду, в тени деревьев и под навесом, разместилась группа мужчин и женщин в голубых, розовых, черных и белых халатах и фартуках, они весело переговаривались и смеялись. Среди них выделялся невысокий сгорбленный человек в широкополой мягкой желто-оливковой шляпе и легком пальто того же цвета, которое он накидывал на плечи поверх серого летнего костюма. Из-под шляпы выглядывали пряди светлых рыжеватых волос, а под выдающимся носом, на котором громоздилось пенсне, во все стороны торчали огромные, густые усы»[111].

Зимой Ажбе являлся на занятия в длинном, до самых щиколоток пальто на меховой подкладке, в высокой меховой шапке, низко надвинутой на лицо, и сигаретой «Вирджиния» в уголке рта.

Слава Ажбе как талантливого педагога распространялась далеко за пределы Мюнхена. Особенно к нему влекло русских, в том числе Грабаря и его друга Алексея Явленского. Последний сначала учился в Санкт-Петербурге вместе со своей гражданской женой Марианной Веревкиной. Недовольные тем, как там велось преподавание, в 1896 году они решили покинуть Россию. Веревкина была невероятно талантливой художницей, но, когда ей исполнилось 36, она решила на несколько лет отказаться от своей карьеры, чтобы поддержать Явленского, который был на четыре года младше ее. В книге «Письма к неизвестному» она так описывает его учителя: Ажбе – «выдающийся персонаж, личность с искрометным юмором, неописуемый балагур», с «орденом в петлице, в грязных штанах и с вином в голове»[112].

Несмотря на пристрастие учителя к алкоголю, студенты ценили Ажбе. На протяжении многих лет он был самым известным корректором Мюнхенской академии изящных искусств, а также считался отличным преподавателем в рисунке обнаженной натуры. Он обучал своих студентов современным техникам рисования, например, «мокрым-по-мокрому», когда краски наносят рядом и поверх друг друга, не дожидаясь высыхания отдельных слоев, что позволяет создавать цветовые градиенты.

Новый ученик, Кандинский, выделялся в классе рисования, где все ученики были значительно моложе его. На уроках масляной живописи стало очевидным, «что все задумки порождал его мозг, а не чувства», как утверждает Грабарь. Это был молчаливый человек сурового типа с «налетом магистратуры», честолюбивый, но «не блестящий талант»[113]. Кандинский после долгих лет «вынужденного труда» надеялся на возрождение через «труд в удовольствие», но долгожданная жизнь художника быстро достигла своих пределов. Скрупулезная работа над рисунком модели, детальная проработка участков мышц тончайшими штрихами были не для него. Он чувствовал отвращение к душному, переполненному студийному пространству и наготе моделей, о которых он отзывался так: «плохо пахнущие, безучастные, невыразительные, большей частью бесхарактерные явления природы, получающие от 50 до 70 пфеннигов в час»[114].

Когда Ажбе протискивался между рядами, окутанный облаком дыма и коньяка, толпа становилась еще больше. Каретки мольбертов поспешно опускались вниз, чтобы невысокий учитель мог критически взглянуть на произведения. Свои исправления он вносил с уже потухшей «Вирджинией» в руке, каждое его замечание начиналось со слов «то есть», благодаря которому он получил прозвище «Профессор То Есть».

Кандинский при любой возможности избегал находиться в сковывавшей его атмосфере мастерской. Он бродил со своей коробкой красок по Максфорштадт и Швабингу, Английскому саду или вдоль Изара, в поиске мотива, главным образом того особенного предвечернего освещения, которое так очаровывало его в Москве. Его увлекала «сильная, насыщенная цветом, глубоко гремящая в тени, шкала мюнхенской атмосферы света». Запечатлеть этот час на холсте казалось ему самым невозможным и высшим счастьем для художника[115].

Однако на этом этапе он был еще далек от наивысшего счастья. Кандинский находился в поиске и терзал себя сомнениями. Другие сочли бы его ленивым и бездарным прогульщиком; он чувствовал себя изолированным и зажатым между абсолютным желанием достичь великих целей и неспособностью выразить то, что хочет. «Я рисовал [на открытом воздухе] шпателем на холсте цветные полосы и пятна и заставлял их петь так сильно, как только мог. <…> После, особенно дома, всегда наступало глубокое разочарование. Мои цвета казались мне слабыми, плоскими, вся работа была бесплодной попыткой уловить силу природы». Краски на палитре, казалось, дразнили его, становясь все более мутными и тусклыми, напоминая ему мертвую, начинающую разлагаться птицу[116].

Через два года он разочаровался в уроках живописи Антона Ажбе и поступил на курс к Францу Штуку[117], у которого на тот момент еще не было титула «фон». Штук, «князь живописи» эпохи модерн, наряду с Ловисом Коринтом[118], Максом Либерманом[119] и другими, в 1892 году основал объединение художников Мюнхенский сецессион, тем самым взяв на себя управление государственными учреждениями культуры. Он потребовал нового понимания искусства, большего участия художников в выставках и, прежде всего, открытости для новых направлений искусства. Таким образом, Мюнхенский сецессион стал первопроходцем на пути к модернизму.

Кандинский, знавший о своих недостаточных навыках рисования и считавший Штука лучшим в стране в этой области, пришел к нему на собеседование и получил отказ. То же самое произошло с ним в классе рисования в Королевской академии, который Штук предложил ему посетить. Целый год он работал один, беспомощно барахтаясь в вопросах рисования, как в своих записях он охарактеризовал этот период. Этих строк нет в печатной версии его мемуаров «Оглядываясь назад», где он стремится скорее приукрасить этапы своего пути к абстракции, на котором борьба и неуверенность в себе лишь кое-где просвечивают.

Габриэле Мюнтер, мастер линии, позже писала, что ей пришлось сначала научиться рисовать и обращаться с красками, и в ее живописи можно обнаружить рисовальщика. Для Василия Кандинского рисунок остался «угрожающим злом», которому он мало что мог противопоставить, а потому предпочел искать убежище в мире красок. Когда он наконец представил Штуку несколько новых эскизов картин, тот принял его в свой класс рисования, но предупредил, чтобы он поменьше занимался цветовыми «экстравагантностями», а больше работал в черно-белой гамме, изучая форму. Штук также считал, что Кандинскому совершенно необходимо отбросить нервозность и повышенное напряжение и стараться спокойно заканчивать картину. Именно это давалось тому с трудом. Позже Кандинский напишет Элле: «Если бы я хотел сам себя охарактеризовать, я бы сказал: всегда, беспрестанно тревожный, ни минуты покоя. <…> Мое сердце постоянно чувствует разные вещи одновременно»[120].

Весной 1901 года он жаловался в письме Дмитрию Кардовскому, русскому коллеге по художественной школе Ажбе: «Все, что я делаю, как-то “временно”». Я просто не могу добиться того, чего действительно желаю; меня переполняют всевозможные идеи, но я даже не могу найти время, чтобы сделать по ним наброски. <…> Если бы мне было двадцать лет! Но мне постоянно кажется, что уже слишком поздно для всего, и