Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Элла ходила и в недавно открывшийся Театр принца-регента, и в бассейн Мюллерской народной купальни, ездила на велосипеде в пивной сад у Китайской башни, каталась на коньках по замерзшему каналу Нимфенбург и за кофе и сигаретой зарисовывала гостей в кафе Luitpold или Stephanie, которое все называли «Мания величия».

На второй выставке «Фаланги» Элла отметила «солнечную, ясную картину “Старый город” Кандинского и двух скульпторов Хеккера и Хюсгена. Мне очень понравились маски “Одиннадцати палачей”, изготовленные Хюсгеном. Дрожь пробежала по пальцам, так захотелось лепить. Вскоре [весной 1902 года] я пошла в школу “Фаланга” и записалась в класс скульптуры Хюсгена. Занятия проходят во второй половине дня, в просторном доме на Гогенцоллернштрассе, 6а, в шести светлых студиях, в которых, однако, холодно зимой из-за отсутствия печки»[149].

По вечерам здесь проходили уроки живописи Василия Кандинского, на которые Элла ненадолго заглянула, когда отменили урок у Хюсгена. Это стало ключевым событием. «Я вышла с вечернего занятия. <…> Тогда это был новый художественный опыт, поскольку К. совершенно не был похож на других преподавателей. Он очень подробно и обстоятельно объяснял и смотрел на меня как на заинтересованного человека, умеющего ставить перед собой задачи и цели. Это было для меня ново и произвело впечатление»[150]. Она была очарована харизмой, которую он излучал. Позже она назвала его ловцом людей за его педагогические навыки и манеру вдохновлять участников курса на открытие новых горизонтов.

Учитель был впечатлен не меньше. Его новая ученица была миниатюрна, у нее были поразительно красивые тонкие руки, она носила удобные «реформаторские» платья и приезжала на занятия на велосипеде. Она выглядела прямолинейной и открытой миру, жизнелюбивой и беззаботной, имела своеобразное чувство юмора и в то же время ее отличали большая серьезность и спокойствие. Василий Кандинский в первый же вечер занятий заметил, что Элла обладает необыкновенным талантом. Студентам было предложено нарисовать красочный натюрморт, который учитель поставил на столе. Габриэле, которая до этого мало работала кистью и палитрой, смело взялась за дело.

Результат удивил Кандинского. Никакого приукрашивания предметов, и при этом невероятное чувство цвета и энергичная прямота в подходе к поставленной задаче, которых он никогда раньше не видел ни у кого из своих учеников. Она оказалась способной всего несколькими мазками непривычной для нее кистью, как в своих карандашных рисунках, передать суть мотива. «Я достаю на поверхность то, что выразительно в действительности, и просто представляю это, без лишних слов, без отклонений в сторону. Таким образом, полнота природного явления игнорируется, формы собираются в контуры, цвета – в поверхности, и вырисовываются очертания мира»[151], – напишет она позже. «Рисование без лишних слов», которое дается Элле без видимых усилий, было особенно привлекательно для Кандинского. Это означало, что она уже находилась на шаг впереди него. В следующие нескольких лет Василий Кандинский обнаружит новый путь в искусстве, состоящий в упрощении и абстракции, в отфильтровывании сути мотива, но он еще долго боролся с ощущением, что его собственные художественные усилия так же беспомощны, как упорство жука, лежащего на спине. Несмотря на свой лихорадочный трудоголизм, ему удавалось справляться лишь с «некоторыми фрагментами», и из-за этого он неоднократно впадал в уныние и отчаяние, о чем жаловался в письме Дмитрию Кардовскому.

Для Василия Кандинского искусство зачастую становилось мучительной борьбой; белое поле холста было для него одновременно обвинением и приглашением к битве; краски могли стать его средством принять этот бой. Живопись подобна «громовому столкновению разных миров»; только из этого сражения возникает новый мир, художественное произведение. Для него создание произведения было сотворением мира.

Напротив, многие картины Габриэле Мюнтер, по ее собственным словам, были написаны ради «простого зрительного удовольствия», как подарок счастливого часа. Ее задача состояла в том, чтобы видеть, писать красками и зарисовывать карандашом, а не говорить.

Кандинский видел высочайшую обязанность художника в том, чтобы познать свой талант. Ни одна частица не должна оставаться неиспользованной и забытой; каждая из них должна быть изучена, развита и использована в максимально возможной степени. Для развития таланта в художественном творчестве необходим «элемент осознанности», управление через понимание[152].

Как педагог Кандинский сразу понял, в чем заключались способности Габриэле Мюнтер и чего ей еще не хватало, чтобы по-настоящему раскрыть свой талант. Его раздражало то, как мало она осознавала свои способности, насколько интуитивно она работала и как мало внимания уделяла собственным успехам. Неприхотливая и в этом отношении далеко не самоуверенная. Да и откуда она как «рисующая женщина» могла взять в то время уверенность в себе? Кандинский, который прошел столь же разочаровывающий путь по инстанциям, но все еще не сумевший удовлетворить ни свои собственные притязания, ни требования академических учителей из-за своего слабо выраженного таланта к рисунку, чувствовал в себе призвание открыть свою художественную школу и передавать знания. Несмотря на свои внутренние противоречия он хотел производить впечатление большой независимости и некого превосходства, которые в дальнейшем будут раздражать его последователей.

Попытка реализовать свои идеи визионера и создателя новых миров на холсте неоднократно повергала Кандинского в глубокое отчаяние. В то время как в нем все кипело, все было наполнено эмоциями и заряжено смыслом, Элла проводила на листе линию с сомнамбулической уверенностью. В 1902 году, когда она стала ученицей Кандинского, у него появлялось тяжелое чувство: «Мои мечты навсегда перепутались, художник во мне умер. Нет, не умер! Но он заснул так глубоко, что сон стал подобен смерти, сон может превратиться в смерть»[153]. Спустя год он напишет Элле, как глубока пропасть между вопросами об искусстве, которые он прокручивает в своей голове, и попытками воплотить их в картине: «[Для] вещей, которые теоретически закончены, все равно придется найти или изобрести подходящую форму. И это должно произойти само собой. Силой невозможно добиться хороших результатов. Горе искусству, которое “пахнет по́том”!»[154]

Ее искусство не пахло потом, все само по себе вставало на свои места, словно у нее были волшебные руки. Как ученица она для него была безнадежным случаем: «У тебя все от природы. Все, что я могу для тебя сделать, – это беречь твой талант и заботиться о нем, как хороший садовник, чтобы не случилось ничего неверного»[155].

II

Сближение

Габриэле Мюнтер на пленэре в Кохеле 18 июля 1902 г.