Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Он не воспринимал ее сопротивление всерьез. Напротив. Ее попытки отстраниться или отвергнуть его резкими словами не приносили ей никакой пользы. «Все напрасно! Так легко ты от меня не отделаешься»[170].

В то время как он был уверен в себе и делал все возможное, чтобы смягчить ее сердце, она колебалась между трезвым анализом, недоумением и борьбой с собственной непоследовательностью. Возможно, однажды она покажет ему строки, которые написала в многостраничном письме в форме личного дневника, а пока такие записи помогали ей разобраться в собственных мыслях, когда на сердце было особенно тяжело. Да, она считала его учителем, все более достойным уважения и почитания, затем заинтересовалась им как личностью, а потом влюбилась так, «как, наверняка, любили почти все люди, которые узнали тебя так, как я».

То, что она не убереглась от физической близости в Кохеле, «виноват ты и моя слабохарактерность, а возможно, еще что-то удивительное и непредвиденное для меня. Я не знала, как себе помочь, и до сих пор не знаю, как это сделать. <…> Иногда я чувствую себя очень одинокой, нет человека, для которого я бы что-то значила… Кандинский – чрезвычайно милый человек. Надеюсь, я не настолько сошла с ума, чтобы вообразить, что это любовь. <…> Если бы я только знала, что делать! <…> Проклятье! К черту все. <…> Ему нужен кто-то больше и сильнее. Я не могу такой стать, даже если захочу. <…> Либо все, либо ничего – нет ничего хуже, чем что-то наполовину. Я так больше не могу. Кандинский, оставь меня в покое!» В конце письма добавила: «Какой же я верблюд, как я изголодалась по его письмам. Чертовски»[171].

В одном из таких долгожданных писем говорится: «Я люблю тебя очень сильно, еще сильнее и в сто раз сильнее. В это нужно верить и никогда не забывать. И потом, для всех… мы друзья. А потом приходит время и показывает нам, где мы были правы, а где ошибались. <…> Не спрашивай себя сразу: А не любовь ли это? <…> Мне бы очень хотелось увидеть тебя хотя бы на полчаса!» А в другом письме после того, как она в очередной раз попыталась отдалиться: «Мысли [становятся] черными, и как мне приходится страдать. Мне кажется, что ты любишь меня слишком, слишком мало, а может быть, и вовсе не любишь». Дважды он пишет, с незначительной разницей в формулировке, как сильно она радует его своей близостью и как больно его ранит, мучает, когда отвергает его[172].

В начале зимнего семестра она почувствовала себя настолько загнанной в угол, что была готова даже отказаться от успехов в изобразительном искусстве и не записываться на курс к Кандинскому, а вернуться к обучению в школе Объединения художниц Анджело Янка, чей курс по рисованию голов в октябре 1901 года посчитала изнурительным и лишенным всякого смысла. Но нескольких часов занятий со старым учителем вызвали такое сильное разочарование и чувство застоя, что уже в декабре она вернулась на курс живописи Кандинского. Им обоим приходилось держать профессиональную дистанцию перед другими студентами.

Какого труда это стоило, и прежде всего Василию, свидетельствовало его предложение Элле повернуть ситуацию вспять и какое-то время общаться просто как хорошие друзья. Больше никаких секретов, ничего запретного в ее гостиничном номере, ни слова о любви. Он объяснял это следованием ее желанию, продиктованным только любовью к ней. Этот шаблон будет звучать рефреном в будущем: он приносит жертву, страдает из-за любви, но в конечном счете ответственность за все, что происходит, ложится на ее плечи.

И вот теперь, в мае 1903 года, от него пришло приглашение на занятия на летних курсах живописи в Калльмюнце. Время платонической дружбы продлилось недолго, попытка разорвать эмоциональную связь, тянувшуюся со времен Кохеля, с треском провалилась. Записочки в карманах пальто, обиженное молчание, жалобы и угрызения совести. В середине апреля он написал ей в Херфорд: «Куда бы ты ни пошла, я найду тебя»[173]. Это прозвучало как угроза.

Василий Кандинский с альбомом на холме в Калльмюнце.

По этой фотографии Габриэле Мюнтер написала картину

Брак по совести

Ты именно та, кто будет вечно мне нравиться и навсегда привяжет меня к себе.

Василий Кандинский

Небольшой торговый городок к северу от Регенсбурга расположен у слияния рек Вильс и Нааб. Каменный мост позднего средневековья соединяет внешний и внутренний рынки с приходской церковью Святого Михаила, а высоко над городом возвышаются руины замка. Извилистые улочки, старинная настенная роспись на домах, руины старых городских ворот, рокот рек и известняковые скалы обещают бесчисленное множество мотивов для рисования.

Один из них уже родился в голове Василия Кандинского. «Я беру с собой большие рамы и очень надеюсь, что моей моделью будет кто-то, у кого есть розовая блузка», – написал он Элле 1 июня 1903 года[174]. Однако корабль из Регенсбурга с Эллой на борту пришвартовался к паромному причалу за городом лишь 19 июля, когда все остальные давно уже были на месте. Василий на своем велосипеде в нетерпении ждал ее у пристани.

Все участники группы, за исключением Карла Пальме, который решил поселиться в доме гончара Глётцля, разместились в гостинице «Красный дрозд» – в доме с остроконечной крышей и деревянными оконными ставнями, гербом из кованого железа с изображением дрозда над дверью. Его фасад был расписан несколькими художниками, включая Шарля Пальми, изобразившего здесь святого Виллиброрда[175]. Недавно отреставрированный отель мог похвастаться современными номерами, собственным уличным бассейном, великолепным залом с репродукциями старых и современных мастеров, превосходной кухней, внимательным обслуживанием и тенистым садом, в котором под старыми каштанами подавали пиво из местной пивоварни[176].

«Красный дрозд» стал самым популярным в городе приютом художников с февраля 1901 года, когда пейзажист Шарль Пальми[177], профессор Мюнхенской художественной академии, во время путешествия с Ловисом Коринтом[178] и другими коллегами открыл для себя «Жемчужину долины Нааб», а тем же летом вернулся сюда. Чем это место так привлекало художников, рассказала журналисту газеты Regensburger Anzeiger некая Эльза Бойенс из группы Пальми: «Художники не могут даже представить себе что-либо более прекрасное. Здесь идеально все: красочные, живописные дома с террасами и ступенями, отражающиеся в реке, создающие почти итальянское впечатление, странные скальные образования, круто спускающиеся к воде, так что у наблюдающих возникает ощущение, будто они перенеслись в Норвегию, зеленые луга, похожие на швейцарские альпийские пастбища,