Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

В Ротенбурге она несколько раз фотографировала Кандинского, одетого в темное пальто и в котелке, стоящего на узких улочках или лежащего в траве перед городской стеной. Это были маленькие романтические вылазки, перемежавшиеся долгими периодами ожидания, когда они снова обменивались письмами. Некоторые были адресованы «г-ну Вилли Остхоффу, почтовое отделение 6 в Мюнхене»[188], для других Элла писала адрес на конверте измененным почерком – секретность, которая была ей ненавистна. Только из уважения к Анне и в твердой уверенности, что он, наконец, поговорит с женой и подведет последнюю черту, она временно на это согласилась. И вот теперь это почти вошло в привычку.

Элла до ноября находилась в Бонне, откуда сообщила сестре о своей помолвке. Эмми теперь была замужем за химиком, доктором наук Георгом Шретером. До Калльмюнца она считала Василия Кандинского неким «чудом», каким-то «безумием», вошедшим в ее жизнь, теперь же эта романтическая фантазия обрела форму. Это означало, что для нее не осталось пути назад. «Я же больше никогда не смогу уйти от тебя», – написала она ему вскоре после их помолвки[189]. Не сможет – из-за собственных чувств, которые становились все сильнее, из-за физической близости в номере отеля «Красный дрозд». А также из-за социальных клише, которые к ней прилипли: она была художницей, что уже выходило за рамки буржуазных ценностей, и она была любовницей женатого мужчины, разлучницей. Она могла рассчитывать лишь на серьезность его слов о том, что он впервые в жизни чувствует, «несмотря на все муки… несмотря на жалость, которую я испытываю к своей жене, что для меня действительно является пыткой… смелость, волю и энергию отказаться от старой жизни»[190].

Реакция сестры и зятя, видимо, была настолько бурной, что Элла написала Кандинскому письмо с просьбой навестить ее в Бонне по дороге в его продолжительных поездках в Венецию, Вену, Москву и Одессу, чтобы как следует представиться ее семье и разъяснить ситуацию. Он пообещал – а затем проехал мимо Бонна без остановки.

Единственное, что окрыляло ее после возвращения в Мюнхен, это перспектива наконец-то сменить жизнь на чемоданах в гостиничном номере на постоянное пристанище – небольшую квартиру-студию на Шакштрассе, 4, недалеко от Триумфальной арки. Фотографии, которые она сделала для своего нового дома, кажутся инсценировкой для ее далекого возлюбленного. На них можно увидеть все, что для нее так важно. Этюды обнаженной натуры в натуральную величину прислонены к комоду со специями и маслами; слева от входной двери висят семейные фотографии и ее снимки холма Бургберг, улицы Вильсгассе и Кандинского на лугу. Его «свадебному портрету» отведено самое почетное место над книжной полкой, рядом с фортепиано, на котором расставлены фигурки животных. Перед ним на овечьей шкуре стоит табурет с палитрой. Завершают все это великолепие скелет без головы, лежащий на книжной полке, и мольберт с портретами и обнаженной женской фигурой.

Все было готово к его приезду, но даже после его возвращения в Мюнхен они почти не виделись. Развод Анны и Василия для Эллы был логическим шагом к совместному будущему, но в канун Рождества он написал ей: «Я сделаю тебя своей женой (официально) только тогда, когда буду убежден, что в другом случае ты будешь несчастна. Я люблю тебя все сильнее и серьезнее. Поэтому я думаю не только о своем счастье, но и о твоем»[191]. Как будто он должен был защитить ее не только от себя, но и от нее самой. Ей показалось оскорбительным, что он отказывает ей в ее собственных суждениях: «Я также в некоторой степени доверяю своему характеру и верю… что все будет хорошо. По крайней мере, я уже не могу думать иначе и не могу представить свою жизнь без тебя!»[192] Для нее эта жизнь должна была основываться на единстве во всем, а не только в отдельных сферах. Она хотела быть с человеком, который полностью принадлежал бы ей, а не с тем, кто разрывается между самобичеванием и чувством вины перед женой. Она стремилась к иной близости, более осязаемой, чем его идеальное представление о духовном растворении границ между «Ты» и «Я».

Вместо этого Кандинский объявил период испытаний, наложил на себя срок воздержания, с чем ей было тяжело справляться. «Я хочу, чтобы ты сегодня пришел, хочу тебя увидеть, приходи. <…> Повсюду ты, над диваном твоя фотография… твои ксилографии… мой набросок маслом с твоим изображением и твое письмо, которое я пока не хочу убирать». Хорошо, что у нее есть что-то сделанное его руками, но тоска по настоящим рукам, по чему-то осязаемому, телесному остается[193]. Для него желание увидеть ее было «так сильно, хоть волком вой», но он храбро боролся с ним, как и со всем, что его мучило.

Кандинский терзался, представляя себе, как будет страдать его жена. Он мучился от мысли о разлуке с Эллой и от мысли о том, что приносит страдания всем, кто его любит. Самобичевание и отречение были его способами решения проблем, которые, в конечном счете, коренились в нем самом. «Ты так отличаешься от меня. Умом я понимаю тебя, но между нами отсутствуют понимание и терпимость. <…> Или, может быть, ты тоже постараешься пойти мне навстречу? Понять меня и угодить мне?» – пишет ему Элла в письме[194]. Именно это казалось Кандинскому совершенно невозможным в Мюнхене, в непосредственной близости от жены. Анна для него была Родиной, Москвой, она понимала его русскую душу, между ними существовала глубокая связь, даже если в будущем их пути могли разойтись.

Весной 1904 года Кандинский попросил Эллу отказаться от ее первой квартиры-студии, в которую она несколькими месяцами ранее въехала в нетерпеливом предвкушении счастья. Скоро наступит их счастливое будущее, время, когда они смогут открыто ходить по улицам рука в руке с кольцом. Для этого необходимо было избавиться от всего, что связывало их с Мюнхеном. В конце года школе «Фаланга» пришлось закрыть двери, потому что записалось слишком мало новых учеников. Для Кандинского это стало серьезным ударом, что только усилило его разочарование и желание покинуть Мюнхен. К тому же он ушел с поста председателя сообщества, а это означало, что больше не осталось дел, которые могли бы удерживать его в городе.

В этот период он провел много часов, обсуждая ситуацию со своей женой, которая была настолько благородна и добра, что фактически отпустила его. Более того, сказала, что обрадуется, если он будет счастлив и снова женится, даже если ей самой