Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Вернувшись в Мюнхен, Пальми уже в декабре 1901 года представил на выставке 60 картин маслом и 20 рисунков с видами Калльмюнца и напечатал их в виде открыток, которые затем продавались в городских салонах. Пальми был желанным гостем в салоне «баронессы фон Веревкин», но нельзя сказать с уверенностью, встречались ли они с Кандинским у нее или познакомились только несколько лет спустя в Калльмюнце летом 1903 года. Однако можно предположить, что слова Пальми с описаниями простой деревенской жизни в живописной обстановке достигли ушей Кандинского и, возможно, повлияли на его решение организовать курсы живописи в Верхнем Пфальце. Спустя годы Пальми, ставший после пребывания в Париже более открытым современным течениям в искусстве, оказался в списке потенциальных членов Нового объединения художников Мюнхена, составленного Эллой.

Неделями кипела работа в «Доме художников», как стали называть гостиницу жители Калльмюнца. Элла впервые писала портрет Василия: художник в белой шляпе рисует, сидя в траве на холме Бургберг. Один и тот же мотив она запечатлевала разными средствами: на фотоаппарат, карандашом в альбоме, маслом, на цветных литографиях. Последний вид искусства, которому обучалась у Эрнста Ноймана, она было забросила, но теперь, в Калльмюнце, она изготавливала деревянные доски для печати, а вернувшись в Мюнхен, стала экспериментировать с цветовыми сочетаниями и тонировать деревянные печатные формы. Известны серии ее работ «Вильсгассе в Калльмюнце» во всех упомянутых выше техниках и, конечно, «Кандинский с трубкой».

Кандинский фотографировал, делал наброски карандашом, учился работать с глиной в гончарной мастерской Глетцля и даже занялся традиционным прикладным искусством, включая вышивание. Лето 1903 года стало временем формирования его главной идеи, которая в будущем будет вдохновлять альманах «Синий всадник»: искусство может проникать во все сферы жизни. В Калльмюнце он также попробовал свои силы в резьбе по дереву: «Говорили, он резал по 70 досок подряд, днем и ночью до изнеможения. Иногда мы помогали с печатью. Эта печать с досок с наложением разных красок требовала большого мастерства, времени и ловкости рук. Обычно выходил лишь один отпечаток из десяти» – вспоминала Мария Гизелер[180].

Он фотографировал Эллу с рюкзаком, мольбертом и картиной под мышкой на деревянном мосту Вильса. Дважды запечатлел ее, работающую маслом, – на берегу реки с зонтиком, раскрытым над мольбертом, и в саду «Красного дрозда», где она рисовала покосившиеся фасады домов. Оба раза она одета в длинный рабочий халат, на картине Кандинского погруженный в ярко-синий цвет, под которым на шее вдруг вспыхивает розовый.

Романтические улочки города вдохновляли Кандинского на создание «цветных рисунков», как он называл свои картины, темперой на темном фоне, со старонемецкими, средневековыми уличными и костюмированными сценами, часто с невестой в центре композиции. В августе он поразил свою возлюбленную Эльхен, преподнеся ей шкатулку, в которой лежали два кольца.

Кандинский отправился в Мюнхен на несколько дней, чтобы подготовить следующую выставку «Фаланги», и во время поездки на поезде написал Элле: «Сегодня в пути все выглядело иначе: цвета были невероятно серьезные, глубокие, все низкие тона, звуки виолончели. Я ехал против ветра и все думал, думал о тебе, мое сердце, о прошедших временах, о чувствах, которые я потерял в пути. Она – та, кто навсегда привяжет его к себе»[181]. В этих строках он подсознательно вызывал в ней раскаяние, перекладывал на нее ответственность: это она, Элла, отрывала его от жены, привязывала его к себе, требовала ясности и признания, которое повергло бы Анну, а значит, и его самого в отчаяние, от нее зависело, насколько сильна его привязанность к ней.

Эти кольца, как он ей объяснил, означали заключение «брака по совести», пока он оставался женатым на другой. Связь, для которой не существовало ни церковного обряда, ни официального документа, о которой нигде не объявлялось, но которая несла в себе моральное обязательство считать друг друга супружеской парой со всеми вытекающими отсюда обязательствами. Либо все, либо ничего – так это было? Являлись ли эти кольца знаком того, что он уважал ее и принимал во внимание ее чувства? Именно этого она потребовала от него перед отъездом в Верхний Пфальц.

Этому событию предшествовала яростная переписка, состоявшаяся между ними в июне. Пока Габриэле гостила у родственников в Херфорде, а Василий забрасывал ее письмами, у нее возникла идея провести пару дней наедине с ним до начала курса. В баварском городе Тройхтлинген пересекались ее путь из Херфорда в Мюнхен и его маршрут из Мюнхена в Калльмюнц, куда Кандинский намеревался приехать заранее, чтобы осмотреть комнаты для участников курса. Встреча, которая должна была внести ясность, могло ли у них быть общее будущее и как оно могло выглядеть. Но письма о датах поездки пришли с опозданием, что вызвало целый каскад эмоций, показавших, насколько глубок в них обоих был страх потерять друг друга и насколько по-разному они его формулировали. Оба занимались в переписке манипулятивным «перетягиванием каната», знали о желаниях и страхах партнера, осознавая, что существование друг без друга уже было невозможно, и понимая, как сильно они могли друг друга ранить.

Пока она в Херфорде ждала от него решения о том, когда состоится их свидание, он уже два дня томился в Тройхтлингене. Поезда прибывали один за другим, от ожидания его бросало в жар, его нервы были на пределе, колени дрожали: «Ты не приезжаешь, тебя просто нет. <…> На минуту я абсолютно уверился в том, что [поезд] сошел с рельсов, что ты умерла. <…> Мое сердце так бьется, что краснеет в глазах». С каждым часом он все больше приходил к убеждению, что она заболела или даже с кем-то обручилась, разлюбив его. Элла ведь была на свадьбе своей любимой кузины Юлии в Херфорде, откуда ему было знать, кто из ее бывших поклонников там был. Предполагаемый конец стал для него настолько осязаем, что фотография, которую он на вокзале достал из кармана и рассматривал, внезапно начала излучать именно ту холодность, которой он так боялся: «Таким чужим показалось мне твое лицо. Неужели все кончено?»

Тем временем в Херфорде Элла закипала от возмущения из-за его пренебрежения и писала язвительные колкости, которые, она знала, достигли бы своей цели: «Черт возьми, на тебя вообще нельзя положиться? <…> Знаешь, а мне не так уж и важно, встретимся мы или нет». На следующий день тон стал еще резче: «Я действительно скоро потеряю интерес к такому общению. <…> Я думаю покончить с этим раз и навсегда, сейчас наилучшая возможность… Ничего