Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

кроме злости и неприязни во мне нет. Если ты все еще хочешь встречи и дальнейшей дружбы со мной, я ставлю условие: ты пообещаешь относиться ко мне с тем вниманием, которого я требую. Если ты этого не хочешь… то я с тобой покончила, а это значит: меняйся!»

И в тот же день он отправил свое паническое письмо – словесный взрыв ярости, пугающий своей мощью: «Ты заслуживаешь того, чтобы тебя убить. <…> Почему я не могу отомстить тебе?»[182]

Даже если произошло простое недоразумение – телеграмма с точными датами свидания была доставлена слишком поздно, – эта переписка показывает весь потенциал конфликтности, существовавший в их отношениях с самого начала. Она вынуждена была лгать и скрываться, чувствовала, что ею пренебрегают, игнорируют ее, не замечают. Теперь-то она точно знала, что он уже не сможет увязать ее грубый тон с образом идеализированной нежной Эльхен. Она снова повторяла требования, которые выдвигала с самого начала: она согласна только на полноценные отношения, любое половинчатое решение сделает ее несчастной, и так будет до тех пор, пока он не признается во всем жене и официально не уйдет к ней.

Когда ситуация с датой свидания наконец-то прояснилась, он с сожалением осознал, что ему придется снова доказывать ей глубину своей любви и что старые призраки снова преследуют его: она так мало его любит, а он останется одиноким до самой смерти, запертый в своих противоречивых чувствах и бесконечно мрачных мыслях. Даже если его охватывала внутренняя дрожь счастья, он был обречен оставаться одиноким, ни с кем не делясь собой – глупо, по-детски, но от судьбы не убежишь. На это она ему ответила: «Не люби меня больше, чем теперь. Так будет лучше. Для тебя лучше».

Он уже писал ей в апреле, что у нее есть силы отвернуться от него, тогда как он вынужден признать свою слабость. Как часто он говорил себе: «Беги от доброго сердечка, ты только принесешь ему недовольство, ты только отнимешь у него покой. Сердечку ты ничего не сможешь дать, да и мне тоже хотелось бы следовать этому умному внутреннему голосу. Я действительно этого хотел. Но, как всегда, был слишком слаб и эгоистичен».

Василий и в этот раз перекладывал ответственность на «доброе сердечко» – Эллу. Ведь он неоднократно предупреждал, что от него ей будет только вред, что он, как сорняк, что растет на обочине дороги, который следует выдернуть, что ей было бы лучше отвернуться от него. Такими словами он возлагал на нее тяжелое бремя.

Этот сложный человек нуждался в ком-то более сильном. Она упоминала об этом в дневниковой записи, сделанной после летних курсов живописи в Кохеле. И все же она приехала в Калльмюнц. Потому что он написал ей вскоре после обострения отношений по поводу встречи в Тройхтлингене: «От тебя я не хочу больше прятаться»[183]. Она знала, как сильно он ненавидит, когда другие видят его подлинные чувства. Он также намекнул, что они с Анной вскоре останутся просто друзьями.

Но теперь, едва надев кольцо ей на палец, он сообщил, что они могут носить этот знак своей помолвки и любви только наедине. Для внешнего мира не могло быть никаких видимых признаков того, что они обручились в Калльмюнце. Никаких нежностей на публике, никаких любящих взглядов в присутствии других студентов курса, которые могли заметить, что профессиональные отношения между учителем и ученицей переросли в нечто большее.

Годы спустя, оглядываясь назад, Габриэле Мюнтер в своем дневнике подвела черту под периодом величайшего отчаяния и гнева: «Первый день нашего брака в Калльмюнце был символом всей нашей жизни. Ты не волен в своих желаниях и своих поступках. <…> Ты жаловался и изображал обиженного, вместо того чтобы быть мне другом»[184].

Во время совместных путешествий Габриэле Мюнтер и Василий Кандинский останавливались в Рапалло (вверху, зима 1905/06 г.) и в Саксонии (внизу, лето 1905 г.)

Годы странствий

Неужели ты никогда не позволишь мне оставаться где-нибудь столько, сколько я захочу?

Габриэле Мюнтер

«Нас объединила великая сила, и я благодарен этой силе… от всего сердца. Наступает золотое время, когда мы пойдем по жизни рука об руку. Наступает, Элла, наступает», – обратился Василий в письме к своей возлюбленной весной 1904 года[185].

Золотое время, которое вот-вот должно было начаться, заставляло себя ждать, поскольку мало что изменилось с помолвки в Калльмюнце, когда они заключили «брак по совести». В ноябре он упомянул в письме о своем ощущении, что она уже давно стала его женой. Он подарил ей картину, «изображающую мою любовь к тебе»: пастель «Ночь» («Прогулка») представляет молодую женщину в розовой средневековой юбке со шлейфом и пышной блузе с едва намеченным узором. Голову дамы венчает эффектный белый капюшон-бабочка, двурогий хеннин[186] с закрепленными на его концах длинными лиловыми вуалями, одну из которых она придерживает левой рукой, в то время как ее правая рука покоится на декольте. На заднем плане разноцветные всадники на лошадях в разукрашенной упряжи приближаются к мосту, ведущему к крепости на противоположном берегу реки. Фанфары возвещают о прибытии невесты. На другой картине из этой серии – «Молодой паре», созданной в 1904 году, – изображена средневековая свадебная процессия рыцарей в сияющих доспехах и празднично одетых женщин на фоне домов Калльмюнца.

Хотя свадебная тема нашла свое отражение в творчестве Кандинского, личная жизнь и профессиональная деятельность тайной пары по-прежнему были четко разделены. Образ четы Чемякина – Кандинский ни в коем случае не мог быть опорочен и стать предметом сплетен, слишком многим Анна пожертвовала ради него.

С момента возвращения из Калльмюнца в середине августа Кандинский и Элла не останавливались надолго в одном и том же городе, за исключением нескольких дней, проведенных ими вместе в Вюрцбурге и в Ротенбурге-об-дер-Таубере – средневековом городе, похожем на каменное воплощение образа Германии на картине Василия. Вспоминая свой первый визит туда в 1902 году, он писал: «Я чувствовал себя так, словно волшебная сила перемещала меня из века в век, все глубже в прошлое, заставляя бросать вызов всем законам природы. <…> От этой поездки осталась только одна картина… “Старый город”, который я нарисовал по памяти только после возвращения в Мюнхен. <…> И в этой картине я охотился за определенным часом, который был и остается самым прекрасным часом московского дня»[187]. Именно эту работу Элла