Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

пейзаж. На втором она в розовой блузке, белой юбке, шали и в зеленой шляпе, сливающейся с луговым пейзажем, стоит перед открытой дверью сарая. На обороте он написал от руки: «Кохель 1902, первый год обучения позирования Г. Мюнтер»[161]. Работа моделью для этой картины, должно быть, стала особенным опытом, потому что письмо, в котором Кандинский упоминает розовую блузку, имело для обоих большое значение. Помимо написания ее портретов он также фотографировал свою ученицу, работавшую перед этюдником. Она тоже фотографировала Кандинского в кругу учеников или разъезжающего на велосипеде по проселочной дороге.

Элла была рада, что взяла с собой в поездку велосипед – известный и любимый, согласно рекламе 1897 года, «во всем мире как элегантный, плавный и абсолютно надежный» продукт нюрнбергского завода «Сириус». В июне того же года ей прислали новый велосипед «Сириус» в Дюссельдорф поездом из Кобленца. Его цена была баснословной – 300 марок, что составляло по тем временам почти половину среднегодового дохода. Но он стоил каждого пфеннига и с тех пор стал для нее воплощением свободы и независимости. Какие головокружительные гонки они устраивали с Эмми. Обе в шароварах до колен и просторных блузах, ведь невозможно двигаться, если ты втиснута в раздражающий корсет на шнуровке, да к тому же одета в платье до щиколотки с нижними юбками. Врачи заклеймили езду на велосипеде как вредное для здоровья «сотрясение костей», грозили женщинам-велосипедисткам бесплодием, заявляли, что дамы используют этот вид транспорта для отлынивания от своей социальной роли хранительницы очага.

На первых порах наличие собственного велосипеда в Кохеле давало Элле возможность уезжать на поиски живописных мотивов подальше от других студентов группы. Кроме того, велосипед был прекрасным средством для перевозки всех необходимых для рисования принадлежностей. На обороте фотографии, где она запечатлена тем летом без велосипеда, но экипированная всем своим снаряжением, она написала чернилами: «Мюнтер. Вьючное животное». Снимок был сделан Кандинским. Вскоре Габриэле заметила, что велосипеды создали между ними новую связь. Из всей группы только они двое с энтузиазмом крутили педали.

Несколько дней спустя они уже вместе отправлялись на поиски мотивов, в свободное время исследовали местность на велосипедах, а иногда он даже составлял ей компанию в купании. Элла наслаждалась ежедневными заплывами в Кохельзее, в то время как он стоял, погруженный в свои мысли, на берегу или сидел на пристани, закатав штаны и осторожно опустив ноги в воду. Старый страх темноты, черной бездны. Она, напротив, казалась такой беззаботной и свободной, когда выныривала, отфыркиваясь, вдали от берега и махала ему рукой. Настоящий водоплавающий лисенок. Как легко и естественно у нее получалось, упав с велосипеда, со смехом кататься по траве или самозабвенно подпрыгивать по проселочной дороге с песнями и танцами, возвращаясь из поездки на озеро Вальхензее. В такие моменты, как эти, девушка олицетворяла собой радость жизни, которая так его трогала. Элла излучала одухотворенность и спокойствие. Совсем другая она бывала по вечерам, когда собиралась вся группа. Студенты пели песни или во что-нибудь играли. Поверхностное времяпрепровождение, громкое, яркое, навязчивое, нервировало его до головокружения. «Я редко бываю веселым»[162], – напишет он ей через несколько недель после летних курсов. В сердце у него царила внутренняя тихая радость, которую он особенно остро ощущал, находясь на природе. В такие моменты внешняя тишина успокаивала внутренние шум и волнение.

Элле такие развлечения доставляли большое удовольствие. Катание зимой на санях, танцы, беззаботный отдых в кабаре или кафе. В то время как он с трудом переносил мероприятия «Фаланги», она с детской радостью наряжалась в карнавальные костюмы. На фотографиях, сделанных на лестничной площадке школы «Фаланга», она изображена то в образе «цыганки» с лютней, то в костюме-тройке Кандинского, в цилиндре, с сигаретой и фонарем, а рядом с ней – однокурсник, переодетый женщиной. «И вот я стою, бессильный и слабый перед этой радостью, которая оставляет меня равнодушным». Его ранили подобные забавы, но он не мог не признать за ней право получать удовольствие от вещей, которые ей так нравились и от которых она не была готова отказаться.

Эта часть жизни Эллы разделяла их: он чувствовал себя исключенным, потому что не мог или не хотел перепрыгнуть через свою тень. Во время карнавального сезона 1903 года, когда были сделаны вышеупомянутые фотографии, он написал ей: «Скачите, прыгайте, делайте глупости. Может быть, я буду Вам завидовать, может быть»[163]. Когда она ходила на вечеринки, на студийные посиделки с женщинами из Объединения художниц, а после рассказывала с сияющими глазами об этих хмельных вечерах, его терзали ревность и сомнения. Что он может дать ей, что вообще она в нем нашла, кроме наставника в искусстве?

В Кохеле подобные размышления были музыкой будущего. Однако Кандинский уже там испытал, что спонтанная чрезмерность чувств и наивность в том, что касалось мужчин, могли поставить его ученицу в неловкую ситуацию. Роберт Коте, сыгравший роль Фригидия Странга в «Одиннадцати палачах», неожиданно появился в Кохеле и предложил Элле, которая в это время пила чай с Кандинским, отправиться в двухдневный поход на гору Герцогштанд. «К. решил [пойти с нами], потому что не доверял Коте. Мы втроем отправились в путешествие, и Коте был этим немного разочарован. Я не поняла, в чем дело и что распределение ролей не так безобидно, как казалось. <…> К. защитил меня без моего ведома. Я была слишком наивна».

На фотографиях из этого путешествия Элла смеется, наклонившись к ручью, чтобы напиться, а двое мужчин с напряженными лицами сидят за накрытым столом в деревенской горной хижине. Поднимаясь на вершину на следующий день, Кандинский отреагировал «высокомерно», сказав, что ему нечего здесь рисовать[164]. В любом случае, его настроение значительно улучшилось, когда Коте отправился в обратный путь в одиночестве. Когда они спускались в долину с Герцогштанда, девушка опиралась на плечо Кандинского, почти повисая на нем. Ему нравилась роль благородного и доблестного рыцаря, она соответствовала его пристрастию к средневековым мотивам, которые он запечатлел в последующие годы в многочисленных исторических картинах темперой на плотной тонированной бумаге.

На то, что в эти дни отношения учитель-ученица стали чем-то большим, указывает выдержка из письма Кандинского от ноября 1902 года: «Я не знаю, почему я так уверен, что играю в твоей жизни не последнюю роль… У меня постоянно такое ощущение: она не позволила бы себя поцеловать, если бы все это было для нее просто развлечением. Это так не похоже на тебя, доброе сердечко. Ты слишком чистая, слишком честная по своей благородной натуре. Обычно я в таких вещах