Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

«Моя идея о счастье»

Разве я не говорил тебе еще в Кохеле, что я делаю несчастными всех, кто мне близок? Это моя судьба.

Василий Кандинский

13 мая 1903 года Элла, гостившая у родственников в Херфорде, получила письмо от Кандинского, в котором он сообщал ей, что в этом году летние курсы живописи пройдут в прекрасном, многогранном, симпатичном городке Калльмюнце, где можно найти многочисленные мотивы для рисования на пленэре. Она ведь сможет приехать? Но Элла колебалась: воспоминания о прошлогоднем курсе были все еще слишком живы в ее памяти. Во время первого курса рисования на открытом воздухе они с Василием очень сблизились, и с тех пор ее обуревали противоречивые чувства.

В Кохеле и, особенно, после ее пребывания там все изменилось. Она будто потеряла эмоциональное равновесие, совершенно растерялась. Несколько месяцев назад она написала на полях письма: «Я, снежная гусыня, пошла с ним под ручку гулять по Кохелю и понятия не имела, что произойдет, – но кто бы мог подумать!»[156] Наивная, доверчивая, слишком мало разбиравшаяся в себе и других, чтобы суметь правильно понять ситуацию, невинная. «Мисс Мюнтер подобна свежевыпавшему снегу», – воскликнула одна дама во время последнего бала-маскарада, увидев ее озадаченное лицо после того, как первые барьеры морали и приличия между едва знакомыми людьми рухнули в одночасье. Во время летних курсов живописи в Кохеле она позволила подвыпившему поклоннику нечто большее, чем быстрый поцелуй в шею. С тех пор она пребывала в сомнениях относительно того, куда ее заведут эти чувства.

Во время поездки на озеро Василий назвал ее родственной душой. В письме он писал, что она – та, кого он искал, кого ждал и желал всю свою жизнь. Этот эмоциональный взрыв в Кохеле удивил ее и показался слишком сильным, учитывая то короткое время, что они были знакомы. До этого она считала своего учителя очень сдержанным человеком, умеющим владеть собой и скрывать чувства от посторонних глаз.

Для Кандинского работа на пленэре, что означает «на свежем воздухе», была важным элементом, демонстрировавшим, насколько подход его школы «Фаланга» отличается от академического преподавания и, как он считал, рабской работы в студиях. Импрессионисты, под чьим художественным влиянием он еще находился в это время, были первыми, кто вырвался из академических залов на природу, подальше от срисовывания статичной обнаженной модели, воспроизведения тщательно скомпонованного натюрморта или написания пейзажа, возникшего в студии «в голове» художника, не имеющего никакого жизненного опыта. Во время работы с Ажбе и Штуком Кандинский и сам испытал, насколько приятнее ему бродить по Мюнхену с коробкой красок, дышать свободно, иметь возможность воспринимать и сразу же фиксировать свои ощущения.

Студентам летнего курса живописи Кандинский предложил запечатлеть уголок природы, который, в отличие от натюрморта, постоянно находится в движении – облака, отразившиеся в озере, представлявшейся твердой темной поверхностью, пока ветер не пустил по нему небольшие волны, или цветы на лугу, пускающиеся в пляс. Взаимоотношения света и тени постоянно изменяют цветовой эффект мотива.

Теперь, в мае 1903 года, когда Габриэле получила приглашение на курсы в Калльмюнце, ее мысли возвращались к событиям в Кохеле. В конце июня 1902 года они ехали поездом. Учитель и его ученики из объединения «Фаланга» отправились в район Двух озер, чтобы попрактиковаться в «пейзажной живописи под открытым небом». Кандинский остановился в номере гостиницы Grauer Bär, расположенной на берегу озера. Эмми Дреслер, Карл Пальме, Мария Гислер, Ольга Меерзон, Хедвиг Фрёнер и другие участники курса разместились в частных домах, разбросанных по всему городу. Элла сняла комнатку на третьем этаже с панорамным видом на равнину между Кохельзее и Вальхензее у строительного подрядчика по фамилии Пунтель.

Каждое утро они разбредались по окрестностям с рюкзаками, набитыми тюбиками, палитрами, кистями, шпателями, картоном и халатами, ставили складные этюдники где-нибудь на обочине дороги или посреди луга, раскрывали зонты от солнца и пытались сконцентрироваться на том, что видят перед собой. Кандинский со свистком на шее, возвещавшим о его приближении, объезжал студентов-живописцев на велосипеде, проверяя их успехи и внося исправления на месте. В отличие от Ажбе, ему бы и в голову не пришло вторгнуться с поправками в чужую работу, брюзжа «то есть». Мастер подсказывал, как лучше нанести краски на холст, но оставлял свободу в том, что касалось создания образа. Никто не слышал от него критики за неверный рисунок. Максимально реалистичная прорисовка мотива означала бы, что художнику пришлось произвести точные расчеты, а это, по мнению учителя, могло сдерживать живописный порыв. Ключевой вопрос для него состоял в том, почему, а не что ученик рисует.

Кандинский призывал своих учеников работать масляными красками, нанося их мастихином таким образом, чтобы они не только покрывали поверхность, но и создавали рельеф. В этой необычной, так называемой пастозной технике была выполнена первая в Кохеле датированная картина Габриэле Мюнтер «Баварский пейзаж»: спиленное дерево и забор на переднем плане, за которым виднеется холмистый пейзаж разных оттенков синего и зеленого. Композиция картины напоминает фотографию, которую она когда-то сделала в Мурфилде, штат Арканзас.

Учитель не всегда оповещал о своем приближении свистком: «Однажды я рисовала на берегу озера, и К. подошел поправить. Он посмотрел в мою коробку с красками и обнаружил в ней плохие краски – швейнфуртский зеленый[157] и подобные. Он зашвырнул их далеко в траву как запрещенные. И [с тех пор] я использовала только хорошие краски, которые он разрешал»[158]. Сияние зеленого пленяло не только художников с начала XIX века. Обои, цвет стен, обрез книжных страниц – повсюду использовался швейнфуртский зеленый. И импрессионисты Клод Моне, Эдуард Мане[159], и постимпрессионист Винсент Ван Гог[160] смешивали пигменты на своих палитрах, чтобы создавать все новые вариации зеленого цвета, а тюбик с краской, которая сделала возможной «живопись под открытым небом», отныне украшала надпись «Парижская зелень» (теперь известно о содержании в них мышьяка, оригинальный пигмент запрещен). Для Кандинского заранее смешанные цвета, такие как этот зеленый, а также некоторые оттенки коричневого, были «академическими цветами», так как использовались в консервативном академическом мире, от которого он хотел дистанцироваться. Такими красками невозможно создать осмысленную картину; плохие цвета рождают плохую живопись. Элле следовало самой смешивать чистые, а не использовать готовые цвета.

Кандинский не только читал наставления своей самой талантливой ученице в Кохеле, но и написал маслом два ее портрета. На одном девушка в светлой блузке, темной юбке и шляпке с цветами сидит на складном стуле посреди луга, а за ее спиной возвышается горный