Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Тем не менее Кандинский решил, что «предлегитимное состояние» их с Эллой отношений менее всего будет заметно во время путешествий. Он не желал проводить время до развода и повторного брака в Германии, «где закон и общество, “мир” настолько менее либеральны. <…> Нельзя жить вместе, пока я не буду свободен. Почему? По какой причине? За что? Для “мира”? 1. Пока мы не признаны государством супругами, мы будем жить вне мира. И 2. Действительно нужно принести этому миру такую жертву… и отдать ему год своей жизни? И 3. Мне слишком трудно прожить без тебя еще один год»[195].

К тому же его прошлогодние путешествия были настолько вдохновляющими, что даже Венеция внезапно перестала ассоциироваться только с черным цветом. Он в эйфории рассказал Элле об этом «гордом сказочном городе» и в доказательство своих слов показал набросок с гондольером под мостом Риальто: «Цвет, цвет! Благородный, мрачно светящийся, яркий и глубоко гармоничный… эти сумерки, где синий, фиолетовый, золотой, оранжевый, медный и зеленый развивают глубокомысленную симфонию! Я не смею открыть коробку с красками. Боже, как бедно наше современное искусство, как слаба наша палитра»[196]. Как было бы чудесно, если бы они могли совместно пережить такой опыт в будущем. Возможно, в Париже, манящем своими музеями и художниками (на предыдущих выставках «Фаланги» были показаны, среди прочего, работы Клода Моне и Анри Тулуз-Лотрека[197]), но, прежде всего, безмятежной близостью.

Никто из них не может предположить, как долго продлится фаза беспорядочных переездов. Они начались в мае 1904 года и закончилась только через четыре года. «Последний день с моей женой после 12 лет совместной жизни. Она меня утешает», – написал Кандинский Мюнтер незадолго до их отъезда[198]. Элла уже покинула Мюнхен по его просьбе и вот уже шесть недель вместе с братом и сестрой ждала его приезда в Бонн. На этот раз ему следовало наконец им представиться. Пока она его ждала, Василий проводил много времени с Анной, обсуждая их совместную «несчастную жизнь»: «Когда я вижу, как она страдает от того, что я испортил ей жизнь, как много она ждала от меня и как я мало понял эти ожидания и как предал их, мне становится страшно. <…> Трагическая история. И поэтому разговор пойдет ей на пользу»[199]. Как сильно он сам страдал из-за сложившейся ситуации, подтверждалось тем, что брошенная жена утешала его перед началом путешествия с Эллой.

Он привез с собой из Мюнхена этот груз вины, отягощенный мучительным вопросом: почему все, что приносит радость, должно причинять боль кому-то другому, почему судьба и страдания просачиваются во все, как грязь в порванный ботинок. Его убежденность в этом стала обузой для их первой, четырехнедельной поездки в Голландию. Из письма Кандинского видно, что между ним и Эллой постоянно возникали споры: «Я читал в эти дни у Толстого, как свежеиспеченные молодожены, которые любят друг друга, часто ссорились и спорили из-за какой-то ерунды, по пустякам, а иногда и вообще без всякого повода. А потом я вдруг понял, что то же самое происходило с нами в Амстердаме… и это меня успокаивало»[200].

Дата письма – сентябрь 1904 года – показывает, как сильно действовали на него эти повторяющиеся конфликтные ситуации. Они уже три месяца назад вернулись в Германию. Еще в июльском письме она просила его привести наконец нервы в порядок. Это был ответ на унылое письмо с извинениями от Василия: «Когда я думаю, как груб я был с тобой [в Голландии], мне хочется плакать. <…> Я хочу, я хочу снова быть с тобой… Злись на меня, ругай меня, но будь со мной»[201].

Только в декабре это желание сбудется на более длительный срок. Раздел общего имущества с Анной вызывал новые душевные муки. Атмосфера в квартире была, как на похоронах. Неудивительно, ведь хоронили ни много ни мало ее прошлую жизнь. И хотя впереди у них с Эллой было целое будущее, его жена оставалась одна на руинах прошлого. Анна, которая до сих пор так спокойно и сдержанно реагировала на предстоящее расставание и делала вид, что рада его новому счастью и свадьбе с Эллой, с момента его возвращения из Голландии высказывала горькие обвинения. «Когда я тебе нужна, ты меня берешь с собой, если нет, ты меня вышвыриваешь. Не спорь. Так было всегда, так и сейчас», – бросила она ему в лицо и даже разбила его фотографию в рамке. «Она сказала, что я забрал у нее все и поэтому не имею права на счастье. Ты даже не представляешь, как тяжело на душе. Я чувствую себя как в тюрьме», – написал Василий Элле 3 сентября 1904 года. Через три дня он попросил ее войти в положение Анны, понять, что он не может говорить с ней о разводе из-за ее отчаянного состояния: «Только представь себе, если бы ты была на ее месте… уничтоженной, без сил… совершенно больной душевно и не знала бы… как тебе жить дальше». Следующее письмо от 25 числа того же месяца показывает, что подобные страхи мучили и его и что он, вероятно, проецировал на Анну часть того, что относилось к нему самому: «Как будто я прыгаю в холодную воду. Я стараюсь не думать о том, что замерзну»[202].

Что думала Элла, укрывшаяся в Бонне сначала у брата Чарли, а затем в доме сестры Эмми, читая эти строки? Безусловно, и для нее этот прыжок в ледяную воду и позитивный настрой на новую совместную жизнь в Голландии не оправдались. Но она не боялась замерзнуть рядом с ним, потому что никто и никогда не был ей так близок, как он. Даже если ей было неловко выражать это с достаточной эмоциональной силой, способной развеять часть его страхов – таких, как недостаточная любовь к нему. Спустя годы после завершения эпохи путешествий она, подводя итоги, напишет, что отдала все ради него, ведь он так сильно страдал. О своих собственных чувствах она умалчивает.

После Голландии ей хотелось найти жилье и место для работы в Мюнхене или в его окрестностях, но Кандинский не желал находиться в городе якобы из уважения к Анне. Вот почему она застряла в Бонне. Беспокоился ли он о том, как она себя чувствует, когда, заводя за общим столом разговор о «своем муже», ловила на себе смущенные или жалостливые взгляды, когда пыталась объяснить, почему его развод опять отложен на неопределенный срок. Почему