Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Когда Элла угрожала отвернуться от него, когда она встречала его насмешками или тем холодом, которого он так боялся и который разбивал его на части, Кандинский чередовал клятвы в верности, самоуничижение, превознесение любимой и ревность.

«Мы должны, хотим и будем держаться вместе. <…> Не нужно издевательских замечаний! Насмешка – худшее, что может быть». Только она может спасти его, помочь ему, выручить его. Только их любовь победит даже самое страшное. «И я умоляю тебя, помоги мне, помоги мне ради Бога снова обрести себя. Ты можешь многое, ты можешь все, любимая». Но также: «За обладание тобой я отдал душу, может быть, отчасти заплатил жизнью. И ты принадлежишь мне», – она не может отвернуться от него, – «поскольку ради тебя я все отдал, и из-за тебя (хотя и не по твоей вине) я так долго, так много и так сильно страдал и все еще страдаю»[205]. Это звучало как повторение того, в чем его самого упрекала Анна.

В конце путешествия в Саксонию Элле было объявлено очередное изгнание из города: «Дай мне время в Мюнхене. <…> Я думаю об Анне в первую очередь. Но кроме того, на то есть и другие причины. Если ты точно хочешь поехать в М., то сделай это лучше после того, когда я (в октябре) уже уеду». Тем не менее занять его новую квартиру-студию на Амалиенштрассе она тоже не могла. Мысль о том, что он находился далеко, в России, во время своего ежегодного визита к родственникам, заставляла ее чувствовать себя некомфортно[206]. Она снова подчинилась и до ноября жила у Чарли и Эмми в Райнланде.

После разногласий в Дрездене, похоже, началось некоторое движение в вопросе развода. В Мюнхене Кандинский почти каждый день разговаривал с женой, чтобы изучить возможности мирного расставания, а во время поездки на поезде по России, в которой его сопровождал отец, он впервые заговорил с кем-то из своей семьи об Элле: «Я показал ему твою фотографию, он долго молча смотрел на нее и, наконец, сказал: “Хорошее лицо, она мне нравится”». Он написал Элле, что его отец спрашивал, доброе ли у нее сердце и не свидетельствуют ли ее тонкие губы о строгом, жестком характере. Кандинский на это ответил: «В ней есть перчинка, но это не имеет значения, потому что в душе она очень, очень добрая и у нее действительно благородный, порядочный и честный характер». Хотя его отец и обеспокоился тем, что будет с Анной в ее положении «брошенной жены», он слишком хорошо умел сопереживать, да и мечта о внуках вызывала у него улыбку[207].

Василий ничего не сказал своей матери, исхудавшей и глубоко оплакивавшей смерть сына Вальдемара, сводного брата Василия, который, как теперь выяснилось, погиб в бою в Крыму в конце мая. Но он поговорил с адвокатом об условиях развода. Если он признает нарушение верности Анне, заявление можно будет подать уже через две недели, и ему самому даже не придется являться в суд – огромное облегчение для Кандинского. И тогда Элла уже зимой станет «его самой что ни на есть законной женой», признанной властями и всем миром, тогда жизнь на чемоданах подойдет к концу. «Я рада, что развод пройдет легче. Надеюсь, ты уже начал», – ответила она 5 октября саркастическим тоном[208].

Но когда в ноябре они снова встретились в Кельне, где готовилась выставка Кандинского, ничего еще не было сделано для развода и, более того, с его пальца исчезло обручальное кольцо из Калльмюнца. Где бы он его ни потерял, как бы отчаянно ни обыскивал гостиничный номер и багаж, это не имело для Эллы никакого значения. Она в гневе вернулась в Бонн, где стала получать от него письма, полные уныния и смирения: «Почему я тебя отпустил? Все черные мысли, крепко спящие, пока ты была рядом со мной, теперь пробудились, сотрясают и терзают мою душу». Он хотел броситься перед ней на колени и целовать ее ноги, он поклонялся ей как святой и немедленно купил два новых кольца[209].

С новыми кольцами они начали следующий этап своей неустроенной жизни странников. В декабре 1905 года, сделав остановки в нескольких городах Италии, они прибыли в Рапалло. В квартире на первом этаже по адресу Виа Монтебелло, 24 они оба впервые почувствовали себя, как в собственном доме. Они даже установили на стуле импровизированную елку – большую ветку с листьями вместо хвои, с горящими на ней свечами, увешанную белыми ватными шариками и мишурой. Хозяйка дома заботилась о том, чтобы для них спартанские времена с куском хлеба и чашкой чая остались в прошлом. Элла была настолько взволнована, что не только фотографировала богато накрытый стол, но и запечатлела его на картине «Натюрморт с цветной капустой». Итальянский колорит дома, поездки с фотоаппаратом и альбомом для рисования на пляж и в близлежащие рыбацкие деревни, живописные лодки, южное солнце и повсюду бельевые веревки, протянутые над переулками, – все это дарило ощущение, будто она наконец-то попала в то счастливое будущее, которое так долго откладывалось. Время, когда они ни с кем не общались, тоже осталось в прошлом. Их навещали бывшие студенты «Фаланги» Карл Пальме, Эмми Дреслер и отец Василия. Кандинскому настолько понравился Рапалло, что он задумался о покупке здесь собственного дома. Но когда весной заметил в саду змей, выползших из своих укрытий – мать Эллы смеялась бы до упада, – он отверг эту идею и в мае 1906 года начал торопить Эллу с отъездом. На этот раз путь лежал во Францию.

«Надеюсь, мы не повторим в Париже того, что было в Дрездене», – написала Элла Василию за несколько недель до отъезда в Рапалло, когда французская столица стала возможной целью путешествия[210]. В итоге время, проведенное во Франции, стало падением на самое дно при благонамеренном стремлении сохранить гармонию. Прожив в аскетичной квартирке в Латинском квартале всего четыре недели, в конце июня, в изнуряющую жару, им удалось уединиться в пригороде Парижа – в Севре, в просторной квартире с садом по адресу Petite Rue des Binelles, 4. Кандинский написал другу: «Здесь действительно прекрасно. И спокойно. В последнее время я так нуждаюсь в отдыхе, что мне даже не хочется ехать в Париж»[211]. В конце концов и здесь было какое-то разнообразие. Зашла Ольга Меерзон, коллега и председатель «Фаланги», которая следила, чтобы чайник с чаем всегда был горячим. Отец Василия навестил их и даже остался погостить на несколько недель.