Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

После возвращения из Севра в начале лета 1907 года их пути снова разошлись. После короткого перерыва в Мюнхене Василий на несколько недель уехал в Бад-Райхенхалль, чтобы взять под контроль свои неспокойную психику и здоровье – предрасположенность к подагре, головные боли, головокружения, бессонницу, учащенное сердцебиение. Хуже всего для него было ощущение апатии и внутренней пустоты, притупление чувств. Ему хотелось снова чувствовать что-то, не оставаться в состоянии «овоща», в котором тело парализовало дух и наоборот.

Лечение было началом, знаком доброй воли, адресованным Элле, но первые дни были мучительны. Василию казалось, что он отделен от всего стеной, он с трудом переносил санаторное лечение, а когда все-таки зашел в местный ресторан, то убедился, что там достаточно пусто, чтобы он мог поесть в одиночестве, так как с трудом мог переносить присутствие других людей[233]. Через пять недель он написал Элле, что, хотя его физические силы еще не полностью восстановились, но душевное состояние улучшилось, и он уже строит планы на будущее. Может ли она представить себе поездку с ним в Швейцарию в августе, пешие прогулки и катание на велосипеде? В рюкзаке только самое необходимое, может быть, фотоаппарат, но никаких принадлежностей для рисования. Поездка также станет для Эллы возможностью познакомиться с его матерью, которая живет с его сводной сестрой на восточном берегу Женевского озера.

Перспектива собрать чемоданы и снова отправиться в путешествие тревожила Эллу так же, как и перспектива дальнейшего пребывания в Бонне. Здесь она снова оказалась без собственного жилья, на этот раз в доме брата и его жены немецко-американского происхождения – оперной певицы Мэри Квинт. Артистка такого уровня, как она, была вынуждена после ангажемента в оперном театре Кельна давать уроки пения и время от времени принимать участие в концертах, но зато она по крайней мере была замужем. Элла в отчаянии написала Василию в Бад-Райхенхалль: «Я чувствую себя здесь чужой, не подхожу, не вписываюсь сюда. Я нервничаю, раздражена, грустна и слишком чувствительна к тому, что скрывается под поверхностью»[234].

От общества ее отдалили обвинения окружающих в том, что Кандинский – непорядочный человек, что бродячая жизнь, сожительство с женатым мужчиной и занятие искусством – бесполезное времяпрепровождение. Хотя салон Ленобля в Кельне только что сделал ей предложение устроить ее персональную выставку, показать более чем 60 картин, в первую очередь последние этюды из Италии и Франции. В итоге эта выставка состоялась только в январе 1908 года: они отправились в Швейцарию, что было так важно для Кандинского, а затем она несколько месяцев провела в Берлине.

В сентябре 1907 года на улице Курфюрстендамм открылась выставка объединения Сецессион, посвященная «искусству рисунка», где экспонировались картины Винсента Ван Гога, Густава Климта[235], Эдварда Мунка[236], Анри Матисса и многих других. Кандинский был представлен шестью картинами, гравюрами на дереве и рисунками на древнерусские мотивы. Указанная в каталоге стоимость работ варьировалась от 20 до 200 марок[237].

В Берлине пара и, прежде всего, Элла снова столкнулась с обвинениями, на этот раз со стороны Эмми и ее мужа Георга Шретер. Последний получил заказ на исследования в Химическом институте ветеринарной медицины в столице, Эмми и Фридель переехали с ним из Бонна в Вильмерсдорф[238], в идиллический рай высшего класса. Вплоть до следующего, 1908 года, неприятная тема сожительства снова и снова всплывала в их разговорах и переписке.

В Берлине Элла постоянно напоминала, что Анна рассматривает скорый развод как важнейшее условие сохранения хороших отношений не только с Кандинским, но и с ней. Она даже отказалась от намерений, касающихся их совместного проживания в мюнхенской квартире. Как заезженная пластинка, Элла повторяла, как сильно она доверяет Василию и насколько она верит в него, как в человека и как в художника. Она устала от того, что ее семья смотрит на ее отношения с Кандинским только через призму морали, потому что он, пообещав узаконить их отношения во время своего первого визита к ним, до сих пор так и не сделал этого. Одно дело, когда она сама напоминала ему об этом, и совсем другое, когда ее семья открыто отрицала его желание устранить препятствия на пути к их браку. Даже если она ловила себя на таких же мыслях, она не могла оставить такие упреки без ответа. Законными ли были их отношения или нет, в любом случае он был самым близким ей человеком, и «определенно в той же или большей мере, чем многие законные мужья по отношению к своим женам»[239]. Она никогда не смогла бы вести такую жизнь, как Эмми, чья повседневная жизнь вращалась вокруг того, какие блюда следовало подавать на встречах за кофе с женами других профессоров и как она могла бы обустроить для Георга еще более уютное гнездышко.

Хотя собственная жизнь Эллы была слишком непостоянна, чтобы приносить удовлетворение, у нее все еще имелась невероятная свобода исследовать мир и найти свое место в искусстве. Персональная выставка в Салоне Ленобля, где весной 1908 года были показаны также цветные гравюры, стала важным шагом в этом направлении. Газеты восхваляли смелость ее картин, «изящную радость цвета, легко нанесенного и нисколько не чрезмерного»[240].

Для Эллы и Василия совместное время, проведенное в Берлине, проходило под знаком музыки и театра. Он написал ей из Райхенхолла, что в данный момент только музыка способна тронуть его душу. Они посещали концерты, оперные вечера и спектакли в театре Kamerspiele, для одного из залов которого Эдвард Мунк создал фриз из 12 картин. Постановки Макса Рейнхардта, построенные на взаимодействии света, сценического оформления, языка, музыки и танца, устанавливали новые стандарты.

Сценические декорации Эрнста Штерна[241], мюнхенского соратника с первых дней существования «Фаланги», создавали волшебные пространственные иллюзии. Посещение театра становилось событием, которое затрагивало все чувства и действовало как объемное, многомерное произведение искусства, а не исполнение актерами литературного первоисточника. Рейнхардт и Штерн усиливали драматизм произведения с помощью разнообразных эффектов. Кандинского это глубоко трогало. Для него все виды искусства были глубоко взаимосвязаны, имели одну и ту же суть, одинаковое «внутреннее звучание».

В Берлине он впервые задумался о создании собственных сценических композиций, в которых музыка, танец, театр и изобразительное искусство сольются в единое целое. Вернувшись в Мюнхен, Элла записала версию его первой пьесы, пока он лежал больной в постели. В течение нескольких недель Кандинский