Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

class="a">[250]. Этот цвет я любила больше всего»[251]. Она работала быстро и делала на картоне наброски карандашом или черной кистью, прежде чем использовать краски. Иногда она просто намечала пятнышки краски с пометками о том, какой именно тон следует использовать, когда она позже будет писать в более крупном формате.

Кандинский посоветовал ей сконцентрироваться на небольших участках, как она делала при фотосъемке, а не рассматривать панораму целиком. Важные мотивирующие советы поступили и от Явленского, с которым она продолжала работать и в последующие годы, интенсивно обмениваясь мнениями и показывая ему свои новые картины.

Кандинский – хранитель ее таланта – испытывал по этому поводу смешанные чувства, поэтому Элла позже уверяла его в письме, что больше всего любит учиться именно у него.

Речь уже шла не о точном воспроизведении мотива с разнообразными деталями, а больше об упрощении и сокращении. Габриэле Мюнтер называла это «экстрактом»[252]. Оглядываясь назад, она писала о своем развитии в первые недели совместного рисования в Мурнау: «После короткого периода мучений я совершила большой скачок – от копирования природы в более или менее импрессионистической манере к прочувствованию содержания, к абстрагированию, к передаче самого существенного»[253].

Она сводила изображение природного мотива к плоским базовым формам, позволяла облакам, горам, деревьям и лугам сталкиваться на плоскости, без дальнего и переднего планов, а также писала яркими контрастными тонами, кладя рядом несколько красных, синих или зеленых оттенков. Вдохновленная Явленским и его опытом общения с фовистами, она обводила цветные пятна темными контурами, отделяя их друг от друга.

Во время одной из поездок на пленэр с Явленским Элла пережила особенный опыт: «Я. остался на Кольгрубер-Ландштрассе и рисовал, а я прошла дальше… Потом я увидела наверху трактир Berggeist и поднимающуюся вверх тропу, а над ними – синюю гору и красные вечерние облака на небе. Я быстро написала этот образ таким, как он мне представился. Тогда это было похоже на пробуждение, и у меня было ощущение, будто я птица, которая пропела свою песню. Я не говорила об этом чувстве, так как вообще мало болтаю. Но я сохранила это воспоминание» – воспоминание об этом чувстве и о «синей горе», которую она писала по памяти несколько раз вплоть до 1950-х годов. «Когда Я. увидел этюд, он выкрикнул: “Тысяча марок!” Я бы тогда продала свои этюды и по 50 марок, если бы они кому-то были нужны, – но о продажах я не думала, я собирала этюды и училась».

Первая версия «Синей горы» считалась потерянной в галерее «Штурм» Герварта Вальдена во время Первой мировой войны. Юридический спор, в ходе которого Мюнтер по суду получила компенсацию за эту картину, стал одной из причин исключения художницы из списка художников, составленного Вальденом.

Для Василия Кандинского первое лето в Мурнау также стало поворотным моментом после многих лет творческого застоя и эмоционального кризиса. По словам Габриэле Мюнтер, эти недели послужили основой для «прекрасного развития» его искусства в последующие годы[254]. Важной составляющей оказались беседы, в первую очередь с Марианной Веревкиной, которая еще в начале 1904 года писала в своей книге «Письма к неизвестному», что именно цвет станет определять форму и подчинит ее себе: «Чем сильнее окрашено впечатление, тем менее значима его реальная форма. Цвет растворяет существующую форму. Вы должны найти уникальную для него форму, лежащую вне логики, поскольку и сам цвет находится вне логики»[255]. Многие ее теоретические размышления открыли дверь для абстрактного искусства. Некоторые мысли Веревкиной Кандинский разовьет, а какие-то повторит дословно в книге «О духовном в искусстве».

В Мурнау Кандинский начал отделять цвет от предмета, стремясь тем самым выявить его духовную суть. В картине «Исследование природы из Мурнау I», наброски к которой он сделал годом позднее в Мюнхене, горы и дома предстают в виде геометрических фигур ярко-розового, оранжевого и синего цветов, форма дерева передается посредством штрихов и точек. Нет излишних деталей, заметных из окна усадьбы «Грисброй»; ставни, витрины, садик – ничто больше не должно было нарушать воздействие цвета, его внутреннего звучания.

Элла в эти недели также развивала свой собственный творческий почерк, но, в отличие от своих соратников, она никогда не отрывалась от природы окончательно. Она придерживалась мнения, что нельзя «соревноваться с добрым Господом»[256]. Элла трансформировала реальность, изображая то, что казалось ей существенным и что ее волновало. Кандинский же, напротив, пытался угадать за видимой оболочкой ту реальность, которая не имела с ней ничего общего. В архиве Кандинского хранится переписанная им от руки мысль Оскара Уайльда[257]: «Искусство начинается там, где кончается природа».

Габриэле Мюнтер и Василий Кандинский за работой в саду дома в Мурнау. 1910 г.

Наш домик, сказка

Кандинский влюбился с первого взгляда и остался верен этой любви.

Габриэле Мюнтер

Вдохновленные напряженными неделями работы, две пары художников – Кандинский/Мюнтер и Явленский/Веревкина – вернулись в Мурнау в мае 1909 года. На этот раз они стали жить бок о бок в квартирах по адресу Пфаррштрассе, 16[258]. Здесь незадолго до начала ХХ века семья Эхтер открыла «Народный Базар» – магазин модной одежды и галантереи, в котором комнаты верхнего этажа сдавались на лето отдыхающим.

Во время одной из своих прогулок Элла и Василий обнаружили небольшую, недавно построенную виллу, ставшую первым зданием на склоне холма к юго-западу от мюнхенской железной дороги. Это был четырехэтажный дом в стиле старинного баварского горного шале, с мансардой, желтым цоколем и бирюзовыми ставнями. И уже 12 июля Элла и Василий переехали из своего простого жилища у Эхтеров в этот, не менее простой, но гораздо более просторный дом, построенный по проекту Мурнау Ксавера Штрайделя.

Более всего впечатляло его расположение среди лугов, откуда открывался вид на замок и Приходской холм, крутую тропу, ведущую в город через сад и крепостной ров, и на восход солнца над Герцогштаном. С другой стороны холма был виден путь наверх через Дюнаберг до Кольгруберштрассе к Штаффельзее или по дубовой аллее до Мурнауского болота и Рамзахкирхерль.

«Сказочный домик» со стороны сада. 1909 г.

В подвале дома находились прачечная, два погреба и каретный сарай, на первом этаже находились две комнаты и кухня с печью, обогревавшей единственный изразцовый камин, находившийся в гостиной, а на верхнем этаже еще три комнаты. Ванной и водопровода здесь не было, но снаружи имелся