Суша и море. Всемирно-историческое размышление - Карл Шмитт

является не деятельным героем, а тем, кто замедляет и сдерживает. В нем было что-то от «катехона» – это понятие мы уже упоминали в другой связи. Но что еще мог сделать Рудольф, учитывая положение Германии в те времена? Весьма важным было уже то, что он признавал: война на фронтах за пределами Германии ее не касается; его достижением было уже то, что он в самом деле десятилетиями сдерживал и оттягивал начало Тридцатилетней войны.

Своеобразие тогдашнего положения Германии состояло в том, что в этой религиозной войне Германия не только не делала, но и не могла сделать выбор. Разумеется, противоположность католицизма и протестантизма она несла внутри себя, но эта внутригерманская противоположность была совсем иной, нежели всемирная противоположность католицизма и протестантизма в борьбе за новые земли. Да, Германия была родиной Лютера, с нее началась Реформация. Но борьба захватывающих мир держав давно переросла исходную противоположность католицизма и протестантизма и, оставив далеко позади внутригерманские вопросы, достигла гораздо более глубокой и точной противоположности иезуитизма и кальвинизма. В этом отныне состояло основополагающее для мировой политики различие друг – враг.

Лютеранские князья и сословия Германии, и прежде всего первый протестантский князь империи – курфюрст Саксонии, пытались сохранять верность даже католическому императору. И когда по инициативе кальвинистов возник военный союз немецких евангелических сословий, так называемая Уния, а католические сословия сформировали противоположный фронт, так называемую Лигу, лютеранский курфюрст Саксонии не знал, к кому из них себя относить. Даже в 1612 году велись переговоры о его присоединении к католической Лиге. Ненависть лютеран к кальвинистам была ничуть не меньше их ненависти к папистам и ничуть не меньше, чем ненависть католиков к кальвинистам. Это объясняется не только тем, что на практике лютеране чаще руководствовались принципом подчинения начальству, чем гораздо более активные кальвинисты. Главная причина в том, что в те времена Германия была оттеснена от европейского захвата земель в Новом Свете и втянута в мировое противостояние западноевропейских держав, занятых захватом земель. В то же время продвижение турок создавало ей угрозу на юго-востоке. Иезуиты и кальвинисты из Испании, Голландии и Англии ставили Германию перед альтернативами, которые были совершенно чужды внутригерманскому развитию. Неиезуитские католические и некальвинистские лютеранские князья и сословия Германии пытались держаться в стороне от внутренне чуждой им распри. Но для этого им нужны были огромная сила и решимость. Не располагая таковыми, они оказались в положении, метко названном «нейтрально-пассивным». Вследствие этого Германия стала полем битвы во внутренне чуждой ей заокеанской войне за земли, хотя сама она в захвате земель участия не принимала. Кальвинизм стал воинственной новой религией; прорыв к стихии моря воспользовался им как соразмерной себе верой. Он стал верой французских гугенотов, голландских борцов за свободу и английских пуритан. Он был также религиозным убеждением «великого курфюрста» Бранденбурга – одного из немногих немецких князей, понимавших значение морской мощи и колоний. Внутриконтинентальные кальвинистские общины в Швейцарии, Венгрии и других странах с точки зрения мировой политики не играли никакой роли, если не находились под влиянием данных морских энергий.

Всех некальвинистов отпугивала кальвинистская вера, и прежде всего суровая вера в избранность человека от вечности, в «предопределение». Однако с мировой точки зрения вера в предопределение – всего лишь предельно обостренное осознание принадлежности иному – не прогнившему и не обреченному на гибель – миру. Выражаясь языком современной социологии, вера в предопределение – это наивысшая степень самосознания элиты, уверенной в собственном ранге, как и в том, что настал ее исторический час. Говоря проще и по-человечески: это уверенность в том, что ты спасен, а спасение вопреки любым понятиям – это решающий смысл всей мировой истории. С этой уверенностью нидерландские гёзы пели свою прекрасную песню: «Земля станет морем, но станет свободной».

Когда в шестнадцатом столетии всколыхнулись стихийные энергии моря, их успех был столь велик, что они быстро проникли в сферу мировой политической истории. В этот момент они должны были войти и в духовный язык своего времени. Они не могли оставаться просто китобоями, мореходами и вспенивателями моря. Они должны были искать себе духовного союзника, самого отважного и радикального союзника – того, который по-настоящему отринул образы прежних времен. И на эту роль не подходило немецкое лютеранство той поры. Оно скорее вписывалось в тенденцию к территориальности и всеобщему уходу на сушу. В любом случае в Германии конец Ганзейского союза и немецкого господства над Балтийским морем столь же явно пришлись на эпоху Лютера, как рост морского господства Голландии и жестокая решимость Кромвеля – на кальвинистскую эпоху. Мы, правда, еще не до конца это осознали. Большинство исторических исследований до сих пор придерживаются сухопутной точки зрения. Их взгляд всегда обращен только на твердую сушу и на государственное – а в Германии даже исключительно территориально-государственное – развитие, к тому же мелкогосударственное и мелкопространственное. Но стоит нам обратить взор к морю, и мы тотчас замечаем встречу или, если можно так выразиться, всемирно-историческое братство кальвинизма с высвобождающимися морскими энергиями Европы. Даже религиозные фронты и теологические боевые лозунги этой эпохи несут в своей сердцевине противоположность элементарных сил, которые перенесли всемирно-историческую экзистенцию с твердой суши на море.

16

В то время, как на сухопутной стороне исторического процесса полным ходом шел захват земель, на стороне моря завершалась другая, не менее важная половина передела нашей планеты. Это происходило посредством британского захвата морей. Он стал результатом общеевропейского прорыва, произошедшего в те века на стороне моря. Благодаря ему была проведена основополагающая линия первого планетарного пространственного порядка, сущность которого – в отделении суши от моря. Твердая суша отныне принадлежала дюжине суверенных государств, а море – всем или никому, или в действительности в конечном счете только одному из них – Англии. Порядок твердой суши состоит в том, что она разделена между государствами; напротив, открытое море свободно, то есть свободно от государств, и ни у одного государства нет над ним территориального суверенитета. Таковы основные пространственные факты, из которых развилось христианско-европейское международное право последних трех сотен лет. В ту эпоху это был основной закон, номос земли.

Лишь в свете этого исходного факта британского захвата морей и отделения суши от моря многие знаменитые и часто цитируемые выражения и лозунги обретают свой подлинный смысл. Например, следующее высказывание сэра Уолтера Рэли: «Кто владеет морем, тот владеет мировой торговлей, а кто владеет мировой торговлей, тому принадлежат все сокровища мира, а фактически и сам мир». Или такое: «Всякая торговля – это мировая торговля; всякая мировая торговля – это морская торговля». В период наивысшего морского и мирового