Женщины лорда Байрона - Борис Тимофеевич Грибанов

Каролина открыла в Байроне нежного романтика, который мог порой говорить о женщинах с восторгом, поднимая их на пьедестал. А в следующую минуту оборачивался циником, оскорблял и унижал их. В женщинах он хотел видеть здоровое сладострастие. Поэтому ему нравились женщины Востока с их чувственными телами, округлыми формами. Он к тому же требовал от женщин, чтобы у них были маленькие и изящные ножки.

У Байрона сохранилась такая запись: «Любовью надо заниматься механически, как плаваешь. Когда-то я очень любил оба эти занятия, но теперь, когда я больше не плаваю, после того как упал в воду, я не занимаюсь любовью, если в этом нет необходимости».

Он любил сравнивать себя с Наполеоном и писал:

«Подобно Наполеону я презираю женщин. У меня сложилось такое мнение о них не впопыхах, а на основании моего собственного фатального опыта. В своих произведениях я превозношу любовь, но я только рисую женщин, как это делает художник или скульптор, такими, какими они должны быть. Они обитают в неестественном мире. Турки и вообще восточные народы лучше решают эти проблемы, чем мы. Они запирают женщин, и те более счастливы. Дайте женщине зеркало и несколько сахарных пампушек и больше ей ничего не надо».

Из писем Каролины к жене Байрона и из записей Аннабеллы явствует, что Байрон отнюдь не скрывал от Каро свои былые любовные связи. Надо иметь в виду, что у Каролины была мальчишеская фигуpa, она любила одеваться в костюм пажа.

Вообще отношение Байрона к леди Каролине Лэм было весьма противоречивым.

С одной стороны, он пишет ей такое, например, письмо: «Я еще не встречал женщины, одаренной большими или более приятными талантами вообще, как положено женщине, – всего понемногу и ничего в особенности. Но все это, к несчастью, сочетается с полным пренебрежением к обычным правилам поведения.

Твое сердце, бедная моя Каро (что за вулкан!), наполняет твои жилы горячей лавой; но мне не хотелось бы, чтобы оно остыло даже немного, иначе оно превратится в каменную глыбу, в затвердевшую после извержения лаву Везувия, из которой (чтобы разъяснить тебе мою глупую метафору) делают вазы, столы и т. д. Пора, однако, оставить неудачные тропы и фигуры; ты знаешь, что я всегда считал тебя самым умным, обаятельным, сумасбродным, милым, непонятным, опасным и неотразимым созданием. О красоте я говорить не стану, я не судья. Но рядом с тобой наши красавицы перестают казаться такими; значит, у тебя есть красота или нечто лучшее».

И в то же время Байрон сообщает Каролине, что с физической точки зрения она не принадлежит к его типу женщин. Он писал ей, что худенькие женщины смахивают на бабочек или на пауков и он находит их отвратительными. Ее фигура, утверждал Байрон, достаточно пропорциональная, но ей, к сожалению, не хватает «той округлости, которую не может заменить элегантность».

На людях эти любовники вели себя нарочито вызывающе, всячески демонстрировали близость – Каролина прижималась к Байрону, заглядывала ему в глаза влюбленным взглядом.

Вскоре об их романе заговорил весь высший свет Лондона. Графиня Девонширская писала своей приятельнице: «Ваша маленькая подружка Каро, как всегда, ведет себя безрассудно с лордом Байроном. Я слышала, что дамы испортили его, а мужчины ревнуют к нему. Он собирается вернуться в Наксос, и тогда мужья могут спать спокойно. Я не удивлюсь, если Каро уедет вместе с ним, настолько она сумасбродна».

Довольно живописную картину нарисовал Роджерс в своих «Застольных разговорах»: «Когда она встречала Байрона в чьем-либо доме, она всегда, если это было возможно, возвращалась домой в его экипаже и в сопровождении его. Я, в частности, вспоминаю, как они вместе возвращались из Холланд Хауза. Она вела себя по отношению к Байрону как безумная: если ее не приглашали на вечер, где он должен был быть, она поджидала его на улице! Однажды после большого бала в Девоншир Хаузе, на который леди Каролина не была приглашена, я увидел ее – да, увидел ее, – как она разговаривала с Байроном, по пояс просунувшись в окно экипажа».

Однако, как это ни парадоксально звучит, в глубине души леди Каролина была женщиной застенчивой и добродетельной. И это при том, что ее мать и тетка подавали ей пример распущенности и разврата, а сама она уже несколько лет была замужем за человеком, который, судя по всему, не был склонен к активной половой жизни. И тем не менее бывали случаи, когда она реагировала на объятия Байрона как скромная девочка. И это была отнюдь не поза. Она стыдилась своей застенчивости, но не могла скрыть это от своего любовника.

«Разве я была холодной, когда ты впервые овладел мною? – жалобно вопрошала она в одном из ранних писем к Байрону. – Когда ты впервые в экипаже сказал мне, чтобы я поцеловала твой рот, а я отказалась – а потом подумала, что это такое преступление, – ты притянул меня к себе как магнит и я не могла противостоять тебе – разве я тогда была холодна?» Это письмо очень трогательно. Оно свидетельствует о том, насколько она была ранимым существом и насколько она была не способна понять мужчину, который так сильно возбуждал ее чувственность.

Она писала ему: «Никогда в моей жизни, пока бьется мое сердце, я не забуду тебя или то мгновение, когда ты в первый раз сказал, что любишь меня, – когда мое сердце не соединилось с твоим, но распласталось перед ним – наши сердца намерены были оставаться невинными при этом грехе».

Каролина очень страдала от ревности, и явное отсутствие у нее уважения к условностям сердило Байрона. Она не обращала никакого внимания на то, как плохо она себя ведет на публике или на глазах у прислуги. Если она приезжала на танцы, где он присутствовал, то не отрывала от него взгляда, а если он посещал танцы, на которые она не была приглашена, поджидала его снаружи в толпе факельщиков и кучеров, не понимая, что это раздражает его и выставляет в дурном свете в глазах хозяев дома.

Иногда, когда его карета отъезжала, она прыгала на подножку и просовывалась в окно кареты, ведя с ним беседы на самые интимные темы.

Между ними случались и ссоры, перераставшие в громкие скандалы. Сэмуэль Роджерс, который жил рядом, не раз заставал их в своем саду совершенно изможденных после целого дня ссор. Байрон любил такие драматические сцены, но не слишком шумные