Ветеринар для бандита - Елена Валерьева

пахло сырой землёй и тишиной. Таня зевала в кружку. Животные наконец-то успокоились. И на какой-то странный момент всё стало похоже не на побег, а на обычную нелепую жизнь.

— У меня ощущение, — пробормотала Таня, — что мы в очень дешёвом, но затягивающем сериале.

— У меня ощущение, — сказала Вера, — что если ты сейчас не уснёшь, я сама тебя выключу.

— А у меня ощущение, — сухо вставил Мирон, — что нам всем лучше быть потише.

Они замолчали. Потому что он был прав. Потому что тишина за городом была другая — слишком глубокая, чтобы забывать о причине, по которой они здесь.

Позже, когда Таня всё-таки ушла спать, Вера вышла на веранду. Ночь была тёплая. Пахло травой и дымом от чьей-то далёкой печки. Она стояла, обхватив себя руками, когда услышала шаги за спиной.

Мирон.

— Тебе холодно? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему дрожишь?

— Ты всегда задаёшь слишком точные вопросы?

— Только когда не знаю, как спросить главное.

Она обернулась. Он стоял совсем близко. Без угрозы. Без привычной тяжести. Просто рядом.

— И что главное? — тихо спросила Вера.

Он смотрел на неё так, будто в первый раз за долгое время позволил себе не прятаться.

— Что с нами делать.

Она сглотнула. Потому что это «с нами» было опаснее любого пистолета.

— Ничего, — прошептала Вера. — Наверное.

— Врёшь.

— Конечно.

Он поднял руку. Очень медленно. Коснулся её щеки костяшками пальцев — едва-едва, будто всё ещё давал возможность отступить.

Она не отступила.

И тогда Мирон поцеловал её.

Без спешки.

Без давления.

Но с такой жадной сдержанностью, что у Веры подкосились колени сильнее, чем если бы он просто прижал её к стене.

Он целовал так, будто давно этого хотел и всё ещё не верил, что можно.

Она ответила сразу.

Не думая.

Не умея уже остановиться.

И только когда из дома донеслось громкое:

— О-о-о! Наконец-то!

Они оба отпрянули.

Жора, конечно.

— Я его сварю, — хрипло сказала Вера, уткнувшись лбом Мирону в плечо.

Он тихо рассмеялся. И впервые этот звук показался ей не опасным, а родным.

Глава 15

На следующее утро Таня уехала. Перед отъездом она обняла Веру, ткнула пальцем в Мирона и сказала:

— Смотри у меня. Она у нас одна.

— Таня, — простонала Вера.

— Что? Я мягко. Могу жёстче.

Мирон только кивнул:

— Понял.

— Вот и отлично. А если кто-то из вас начнёт творить драму вместо того, чтобы разговаривать, я приеду и сама всё организую.

— Это угроза? — спросил он.

— Это сервис.

Когда её машина скрылась за поворотом, дом стал вдруг очень тихим. Слишком тихим. Вера стояла на крыльце, провожая взглядом пыльную дорогу, и чувствовала, как осознание медленно наваливается: они остались вдвоём. Ну, почти. С двумя котами, собакой, шпицем и морально разложившимся попугаем. Но всё-таки вдвоём.

— Ты так напряжена, — сказал Мирон, подходя ближе, — будто сейчас начнёшь драться с воздухом.

— Не исключено, — буркнула Вера.

— Из-за меня?

Она повернулась к нему. После вчерашнего поцелуя смотреть в его лицо было отдельной формой пытки. Потому что в памяти тут же всплывало, как он держал её за талию, как выдохнул в губы, как осторожно, но уверенно целовал — не сносил крышу, а снимал её медленно, слой за слоем.

— Нет, — соврала Вера.

— Плохо врёшь.

— Я ветеринар. Мне не надо врать. Мне обычно и так всё рассказывают, особенно под наркозом.

Он усмехнулся.

— И что ты хочешь делать сегодня, доктор?

— Следить, чтобы ты не умер. Кормить зверьё. Пытаться не думать.

— О чём?

Она посмотрела на него очень выразительно.

— А. Об этом.

— Именно.

Мирон помолчал. Потом подошёл ещё ближе.

— Я не жалею, — сказал он тихо.

И всё. Всё. После этого у Веры внутри просто не осталось ни одного вменяемого аргумента.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она.

— Это неточный диагноз.

— Заткнись.

Он коснулся её щеки большим пальцем, легко, почти ласково.

— Попробуй сказать, что тебе не понравилось.

— Ты сейчас очень самоуверенный для человека, которого я ещё вчера перевязывала.

— А ты очень красивая, когда злишься.

— Не заговаривай мне зубы.

— А если хочу?

Она уже открыла рот, чтобы ответить. Но тут Персик, возмущённый тем, что его человек слишком долго не обращает на него внимания, с яростью врезался Мирону в ногу.

Тот вздрогнул от неожиданности. Вера прыснула.

— Всё, — сказала она сквозь смех. — Романтика окончена. Тебя побил шпиц.

— Я это запомню.

— Он тоже.

День тянулся странно. То неловко, то спокойно. Они занимались простыми вещами — выгуляли Борща, разобрали запасы еды, проветрили комнаты, нашли в кладовке старый плед и набор инструментов.

Мирон, конечно, полез чинить разболтавшуюся дверцу шкафа.

— Я тебя ударю, — предупредила Вера, стоя в дверях кухни.

— Я просто подтяну петлю.

— Ты раненый.

— Я аккуратно.

— Все мужчины, из-за которых потом приходится вызывать скорую, сначала так и говорят.

Он всё равно закончил за пять минут. Потом сел, побледнел и получил от Веры выговор на десять минут и новую порцию лекарств.

— Ты невозможный, — заключила она.

— А ты заботливая.

— Это не комплимент, это приговор.

— Мне подходит.

Во второй половине дня они сели на веранде. Вера сортировала старые аптечные коробки, Мирон молча пил чай. Борщ лежал у его ног. Белка дремала на перилах. Из дома доносилось, как Жора воспитывает Персика фразой:

— Не нуди, мужик!

— Скажи честно, — вдруг спросила Вера, не поднимая глаз. — Ты утром хотел притвориться, что между нами ничего не было?

Он ответил не сразу.

— Да.

— Почему?

— Потому что это нечестно.

Она вскинула голову.

— Что именно?

— Всё это. Ты не должна оказаться в бегах из-за меня, а потом ещё и…

— Ещё и что?

Он смотрел на неё долго.

— Привязываться.

Слово прозвучало почти грубо. Слишком тяжело. Будто он сам себе его запрещал.

Вера медленно отложила коробку.

— А если я уже?

Мирон закрыл глаза на секунду.

— Не надо, Вера.

— Это не ответ.

— Это просьба.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него даже. На эту мужскую привычку решать за двоих, что опасно, что вовремя, что можно чувствовать.

— Знаешь, что меня бесит? — сказала она тихо. — Когда мужчины думают, будто делают одолжение, отказываясь от меня “ради моего блага”.

Он сразу напрягся.

— Я не это имел в виду.

— Именно это. “Не привязывайся”. “Тебе будет лучше без меня”. “Ты не должна”. Мне всё это уже говорили. И каждый раз за красивыми словами о заботе стоял обычный страх.

Мирон поставил кружку.

— Я не боюсь тебя.

— Нет. Ты боишься, что тебе не всё равно.

Молчание стало резким. Он поднялся слишком быстро — и тут же чуть