Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

На самом деле это не так — поток имен и отсылок направлен как раз на создание обезоруживающего интеллектуального впечатления, которое было тем большим, что читатель той эпохи не мог забивать в Гугл имя за именем и получать полную информацию о между прочим упомянутом художнике или композиторе. При фактографической проверке многие из суждений Шпенглера оказываются ошибочными и неточными, а упомянутые им имена и реалии производят впечатление списанных, а не продуманных и не прочувствованных. Его суждения при критическом анализе постоянно грешат приблизительностью.

Но это не делает Шпенглера шарлатаном. Так же, как размытость мазка у импрессиониста не делает его не умеющим рисовать. Метод Шпенглера — не фактография, а историческая физиогномика. Его задача — схватить облик культуры в целом, выделить ее индивидуальное выражение в сравнении с другими культурами, сопоставить идеи из разных областей бытия одной культуры — например, баховскую фугу и кабинетную дипломатию XVIII века, вершащую судьбы бесконечно удаленных друг от друга земель, кредитно-вексельную систему и перспективу в масляной живописи. Фуггер и Дюрер для него — выразители одного и того же прасимвола, а Моцарта и Фридриха Великого связывает больше, чем мнение короля о музыке гения как о «кошачьем концерте».

Насколько это было в возможностях 35-40-летнего немецкого философа, Шпенглер в своем творчестве задал параметры междисциплинарных исследований в области теории культуры, семиотики, истории. С тех пор эти исследования вышли на совсем иной уровень точности, но широты охвата, доступной Шпенглеру, в сочетании с приемлемой точностью, больше не удалось достичь никому — те, у кого выше точность, имеют значительно более узкий охват; те, у кого шире охват — проигрывают Шпенглеру в точности в десятки раз, причем их профессионализм здесь роли не играет, это могут быть и крупные историки-специалисты.

Исключительная философская глубина Шпенглера, практически неисчерпаемые оригинальные суждения, которые вряд ли можно усвоить полностью, перечитав «Закат Европы» и два, и даже три раза, вполне оправдывают его интеллектуальное позерство и неточность. Сумевших сделать лучше, сохранив масштаб, пока не нашлось.

Нет ничего удивительного в том, что «Закат Европы» определил мировоззрение и философию культуры целого поколения 1920-30-х годов. Его интеллектуальная техника служит образцом для конструирования Германом Гессе мифологемы «игры в бисер» — ведь именно Шпенглеру приходит в голову увязать математику, музыку и архитектуру в единую символическую систему, именно он умеет с кажущейся непринужденностью и артистизмом жонглировать культурами, столетиями, картинами, симфониями и историческими героями.

Во многом искусственно забытый, мало того — осознанно заклеенный пластырем тойнбианства, Шпенглер заслуживает возвращения к нему вновь, не как к пророку заката Запада, а как к предтече восхода. Русского восхода.

СУМЕРКИ МАЛОКРОВИЯ

Йохан Хейзинга. В тени завтрашнего дня

В реакции европейского общества на миграционный кризис и теракты есть одна вещь, которую совершенно не понимают ни русские, ни израильтяне, ни даже значительная часть американцев. Перед лицом варварства, фанатизма, агрессии большинство западноевропейцев больше всего боятся... показаться нетолерантными. Мы смотрим на толпы рахитичных, безликих и одетых в унисекс полулюдей всех пяти (или сколько уже их там?) гендеров, которые рисуют на асфальте мелками: «Нет террору!», и испытываем почти физическое отвращение от этого антропологического ничтожества, от этой показной слабости, которая отнюдь не сопровождается внутренней силой, и думаем: «Вырожденцы!», «Пропала Европа».

Здравый смысл требует, чтобы на волну террора европейцы ответили поправением, ужесточением политики и дружным голосованием за популистские партии. Нельзя сказать, что ничего подобного вовсе не происходит, но «ответ» явно не пропорционален вызову. Европейцы упорствуют в толерантности с энергией фанатика. В чем фундаментальная причина этого фанатического культа слабости и трусости? Откуда это убежденное немужество, доходящее до того, что бельгийский король, сделав заявление о солидарном ответе террористам, немедленно покидает Брюссель?

Неожиданно для себя я нащупал ответ в книге замечательного голландского историка и культуролога Йохана Хейзинги (1872–1945) «В тени завтрашнего дня» (точнее было бы перевести название как «В утренних сумерках»). Хейзинга известен прежде всего как автор классической работы «Осень средневековья», посвященной золотому веку культуры Бургундии, — самой значительной попытки реализовать «срединно-европейский» идеал. Благодаря этой работе Хейзинга вошел в число классиков мировой историографии.

«В тени завтрашнего дня» — одна из последних работ Хейзинги, написанная перед самой Второй мировой войной (во время войны ученый был брошен немцами в концлагерь и умер, преследуемый, несколько недель не дожив до освобождения своей родины союзниками). Она представляет собой полемический отклик на «Закат Европы» и другие работы Освальда Шпенглера и на «Понятие политического» Карла Шмитта. По отношению к этому выдающемуся немецкому юристу и философу, интеллектуальная мода на которого держится в России более десятилетия, Хейзинга особенно остро критичен.

В книге Хейзинги, в споре с Шпенглером, Шмиттом и другими носителями, в широком значении этого слова, «фашистского» мировоззрения в межвоенной Европе, сформулированы как раз те принципы и постижения, которые лягут в основу картины мира Европы послевоенной и которые бельгийцы и голландцы, равно как французы и немцы, и многие другие, с таким упорством защищают и сегодня вопреки связанному с этим ущербу.

Это неприятие одержимости жизнью. Отвержение культа «излишнего полнокровия», как выражается сам Хейзинга. В прошлые столетия личностный персонализм европейского человека создавал неординарные характеры и индивидуальности, которые стремились совершать яркие и титанические поступки. Идеал борющегося и страдающего человека, идеал героя, меняющего мир, был для Европы основным. Хейзинга указывает на теневые стороны этого жизненного стиля, особенно когда он сочетается с цивилизацией комфорта.

«Одержимость жизнью, если выразиться словами ее пророков, следует рассматривать как показатель чрезмерного полнокровия. Благодаря техническому усовершенствованию всех жизненных удобств, благодаря, всеми путями, повышаемой безопасности существования, благодаря возросшей доступности всякого рода удовольствий, благодаря продолжительное время умножаемому и еще сохраняющему высокий уровень благоденствию, современное общество очутилось в таком состоянии, которое древняя медицина назвала бы словом «plethora» (полнокровие). Мы жили в духовной и материальной роскоши. Жизнь ставится нами так высоко, потому что избавлена от всех трудностей. Постоянно обостряющаяся способность познания, легкость духовного общения придали жизни силу и дерзость» (Хейзинга 1992: 294).

Человек древности и средневековья сталкивался с жизнью, прежде всего, как с юдолью скорби и трудностей. Он не мог «любить жизнь», поскольку там нечего было любить. Нужны были сильные возбуждающие, и жесткий церковный запрет самоубийства, чтобы не спешить с жизнью развязаться. Жизнелюбие и полнота жизненных проявлений были своеобразным героическим выбором. Пир во время чумы требовал недюжинной отваги.

«Бедствиям и обездоленности неоткуда