Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

Спору нет — Европа переживает нашествие жестоких варваров, которые готовы убивать. Но умственное развитие, изобретательность, боевая подготовка европейцев таковы, что, выйдя из «завязки», они очень быстро начнут убивать и разрушать в несравнимо больших количествах и с бесконечно большей эффективностью. Причем коснется это и друг друга, и соседей. Поэтому «старушка» будет держаться до последнего за свою конструкцию нового анемичного человека, будет предпочитать вытирать кровь после очередного теракта и рисовать мелками, лишь бы не пробудить собственное «пассионарное» начало.

Другое дело, что сам по себе страх «что-либо порушить» оказывается парализующим и разрушительным. У любой автомузеефикации должны быть естественные пределы прежде ее перехода к автомумификации. То, что Европа трансформируется в огромный музей, проницательно заметил еще полтораста лет назад Достоевский, заметивший устами Версилова:

«Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог. Европа так же точно была Отечеством нашим, как и Россия... О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим!»

А потом, устами Ивана Карамазова, еще резче:

«Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище. вот что!.. Дорогие там лежат покойники, каждый камень под ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни, и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более».

Этот кладбищенский оттенок Европы выступает сегодня, пожалуй, еще резче, чем тогда. А разве пристойно шуметь, хулиганить и драться на кладбище? Разве можно обращаться со святыми надгробиями как с подсобным материалом (опыт советского варварства подтверждает — можно).

Меня несколько лет назад поразило варварство немцев, которые при отступлении во Франции в 1917 году взорвали до основания башню Шато де Куси, построенную в XIII веке горделивыми баронами де Куси, — самый высокий донжон европейского средневековья, господствовавший на много миль над востоком Пикардии. Немцы взорвали донжон до фундамента и разрушили большую часть стен и башен замка, чтобы они не могли послужить высотными наблюдательными пунктами для французской артиллерии. Глядя на оставшиеся руины, я какое-то время едва не плакал над этим варварством, а потом задумался вот о чем.

Я оплакивал культурный памятник. Но разве донжон Куси был «культурным памятником»? Нет, он строился бароном Ангерраном III как инструмент господства, как своеобразный вызов, в том числе и власти французских королей. Людовик Святой расправился с этими притязаниями, бросив в тюрьму за самовольную казнь его младшего сына Ангеррана IV. В XVII веке кардинал Ришелье ради создания единой Франции с крепким государством разрушал замки по всей стране. То, что в XIX–XX веках такие башни и замки стали «культурными ценностями» — во многом плод их отчуждения от собственной природы, попытки подчинить их, лишить власти и вписать в координатную сетку модерна.

Древние замки, до того как стать уютными музеями, где во дворах танцуют прекрасные реконструкторши в средневековых одеяниях, а их суровые друзья готовы продать вам плащ, меч или ржаную ковригу с медом и бутылку доброго кларета, были средоточием власти и насилия. Древние храмы, до того как превратиться в живые выставки фресок, витражей и архитектурных излишеств, были средоточием живой, горячей, фанатичной веры. Искусство, масштаб, культурное значение, вложенные в них, были лишь инструментом для достижения главной политической или религиозной цели.

В этом смысле, немцы поступили с замком в чем-то более уважительно (хотя, по сути, конечно, глупо и бездушно) — они к нему отнеслись, как к актуальному фортификационному сооружению, как к инструменту господства, а не как к отчужденному музеефицированному «элементу культуры».

Но это отношение «вне культуры», это восприятие замка ли, церкви ли, произведения искусства или человека не как составляющей великой Игры в Бисер, а как реального фактора и сосредоточения жизни и воспринимается в современном европейском космосе как варварство. В то время как цивилизация, если пользоваться этим словом именно в данном контексте и противопоставлении, есть обращение жизни в культуру.

Разумеется, этим я не хочу сказать, что «жизнь» выше «культуры», что новые варвары фактом своей жизни, своего действия, получают право на разрушение памятников. Отнюдь. Сама по себе «жизнь» не имеет никаких прав на разрушение.

Некоторые руины гораздо значительней некоторых людей. Большинство египетских мумий гораздо интересней большинства живых египтян. Но необходимо понять, что культура порождается жизнью и, в известном смысле, является осадком жизни. Сколь бы ни была в поэтическом переложении чиста страсть Данте к Беатриче, а Петрарки к Лауре, она все-таки была плодом жизни и ее душных томных страстей.

Живой человек опасен, разрушителен, дурен, но порождающим культуру элементом являются только его вера, мечты, страсти, а потребность в смысле все равно синтезируется лишь из боли и порыва к бессмертию.

Хейзинга хотел устранить избыточное полнокровие аскезой, подвигом. Тут его можно сопоставить с Солженицыным, поставившим во главу своей общественной философии понятие самоограничения. Но от человека, размягченного комфортом и безопасностью, первый отвернулся бы с той же неприязнью, что и второй.

Человек, искусственно устраненный от полнокровия, размазанный по тарелке комфорта, — сколь безопасен, столь и бесплоден как в творческом, так и в самом обычном биологическом смысле. Между тем, культура похожа на финансовую пирамиду — она может существовать, только если на смену выбывшим участникам приходят новые. Чтобы сохранить свои фонды, наш музей должен постоянно пополняться.

ПО ЭТУ СТОРОНУ ЗЛА

Конрад Лоренц. Агрессия.

Так называемое «Зло»

Книга Конрада Лоренца (1903–1989), австрийского этолога, лауреата Нобелевской премии, посвящена механизмам возникновения агрессии в животном мире, с понятными аллюзиями на мир человеческий.

Лоренц в эпоху Третьего Рейха был членом НСДАП, работал в Кенигсберге, а затем в Австрии. И хотя потом постоянно подчеркивал свое отречение от нацизма, в книге отчетливо ощущается, что подлинной целью исследований, легших в ее основу, было не столько поведение животных, сколько разработка методик управления человеческим поведением. Однако от самых рискованных тем Лоренцу в итоге удалось дистанцироваться, и в массовом сознании он остался прежде всего как автор милых книг про животных и про то, как выбирать домашних питомцев и дружить ними («Кольцо царя Соломона», «Человек находит друга»), — то есть, так сказать, как «очень ученый Даррелл».

Однако книга «Так