Игра в цивилизацию - Егор Станиславович Холмогоров

интересной оценкой исихастского движения. Вопреки широко распространенной на Западе парадигме, в которой исихасты рассматриваются как «мракобесы» в споре с прогрессивными «западниками», Мак-Нил полагает, что только внесенное исихазмом интенсивное личное переживание религии, мистический индивидуализм, помогли православным пережить турецкое завоевание, сохранив свою веру.

«Успех этого религиозного движения привел иерархию православной церкви в большее соответствие с народными представлениями, чем это было раньше, когда рафинированные священнослужители, приближенные к престолу аристократы Константинополя, управляли церковью так же, как и государством. Более того, мистическое видение Бога, разделяемое тысячами верующих, придало православию эмоциональную силу, способную поддержать отдельного человека в личном кризисе. Такой популярностью православного вероисповедания можно объяснить озадачивающий факт, что совсем немного христиан было обращено в мусульманство в европейских провинциях Турции, тогда как незадолго до этого массовый переход в мусульманство в Анатолии был делом вполне обычным» (Мак-Нил 2013: 682–684).

Тема межцивилизационных и межрегиональных коммуникаций — конек Мак-Нила, причем он привлекает внимание к фактам и теориям, которые проливают неожиданный свет на, казалось бы, давно известные проблемы. Например, он обращает внимание на теорию Арчибальда Льюиса (Lewis 1951), полемизирующую с широко известной теорией Анри Пиренна, высказанной в его книге «Магомет и Карл Великий» (Пиренн 2011). Пиренн полагал, что прерывание мусульманскими пиратами торговли между Италией и Галлией, с одной стороны, и Сирией, с другой, ответственно за Темные Века и радикальный упадок Средиземноморья.

Льюис, а вслед за ним Мак-Нил, считают, что речь идет о более сложном процессе — осознанной блокаде, которую осуществляла Византия в отношении обоих своих геополитических конкурентов. Сильный греческий флот в VIII–IX веках прервал коммуникации между Востоком и Западом, византийцы навязали себя исламскому миру в качестве привилегированного торгового партнера, при этом изменив торговую географию — в упадок пришли Александрия и Левант, зато поднялся Ирак, с которым осуществлялись пограничные связи. При этом Византия после Юстиниана стала мощнейшим экспортером, благодаря похищению из Китая технологии шелка — вместо длинного и сложного торгового пути теперь достаточно было добраться в Константинополь, выступавший в качестве монополиста.

Запад этой блокадой византийцы погрузили во тьму — сами греки не нуждались в продукции Галлии, поскольку абсолютно аналогичную получали из Руси, а торговать с Востоком они не давали ни франкам, ни кому бы то ни было другому. Лишь постепенно, по мере ослабления византийского флота, венецианцы, находившиеся долгое время под формальной защитой Константинополя, сумели восстановить левантийскую торговлю, и это означало подъем их могущества, и было первым знамением заката Империи на Босфоре.

В первой половине второго тысячелетия нашей эры евразийская интеграция, по Мак-Нилу, достигла максимума благодаря экспансии большой группы тюркских и монгольских народов. При этом, если тюрки довольно органично встраивались в исламские общества благодаря универсализму этой религии и концепции священной войны, то монголы, напротив, несмотря на широкий масштаб своих завоеваний, оказались практически всюду чужаками, прежде всего в Китае, в общество которого монгольская элита и монгольская династия так и не вписались. Кроме того, чудовищной расплатой за монгольское смыкание ойкумены стала Черная Смерть, по сути, убившая средневековую Европу и серьезно потрясшая другие регионы Евразии.

Внимание Мак-Нила к эпидемиям как к фактору мировой истории ярко отразилось в другой его позднейшей книге «Эпидемии и народы» (McNeill 1976), наряду с военно-техническим исследованием «В погоне за мощью», составляющим как бы приложение к его основному труду. Тема эпидемий позднее была развита Джаредом Даймондом в «Ружьях, микробах и стали» (Даймонд 2009), однако в этом отношении Даймонд является лишь подражателем Мак-Нила.

Некоторых исторических влияний, впрочем, МакНил не заметил. Укажем на одно из них: ослабление романо-германского напора на славянские земли, который, казалось, должен был привести к полному перевариванию западного славянства.

Начавшись с зачумленных трупов, переброшенных татарами хана Джанибека через стены генуэзской Кафы (Феодосии) в Крыму, и приплыв оттуда в Марсель, чума за семь лет сократила население Европы на треть и положила конец масштабной демографической экспансии германского мира. Славянский мир был затронут ею в гораздо меньшей степени, поскольку славяне жили гораздо менее скученно, и XV век — это своеобразный политический ренессанс славянского мира.

В 1410 году Польша и Великое княжество Литовское и Русское, практически незатронутые чумой, наносят поражение Тевтонскому ордену при Грюнвальде. Немецкий Орден переходит из энергичного наступления в положение обороняющегося. В 1419 начинаются Гуситские войны, бывшие, прежде всего, национальным восстанием чехов против немецкой колонизации. Формально они заканчиваются поражением гуситов в 1434 году, когда умеренные гуситы — чашники помогли императору Сигизмунду разгромить крайних гуситов — таборитов. Но в 1458 году чешский престол занял гусит Йиржи из Подебрад. Чехия для чехов просуществовала до начала XVI столетия.

Но в конечном счете, впрочем, Славянская Революция XV века оказалась бесплодной. В XVII веке Чехия оказалась главной жертвой Тридцатилетней войны и окончательно разобралась с последствиями германизации только с массовыми депортациями немцев после Второй мировой войны. Польша в XVII веке попала под разделы, инициатором которых была Пруссия — государство, возникшее именно на завоеванных в X–XIII веках славянских и балтийских землях. Решить этот вопрос поляки смогли тоже лишь после Второй мировой, и точно теми же, что и чехи, методами — изгнанием германского населения под чутким присмотром товарища Сталина.

Последствия Черной Смерти, демографические и моральные, были сравнимы с тотальной ядерной войной. Средневековая Европа в тот момент, откровенно говоря, умерла, и лишь с трудом перетащилась через эти врата в цивилизацию Нового времени, в значительной степени не похожую на средневековую.

Однако выработанная после Черной Смерти устойчивость европейцев к эпидемиям стала вскоре их сильной стороной. Они приносили новооткрытым народам свои заболевания, нанося им тем самым смертельный удар, при этом сами от новых болезней практически не страдали, если не считать пришедшего, возможно, из Америки сифилиса. Таким бактериологическим оружием европейцы полностью очистили для себя Америку, чье серебро стало весомым аргументом в схватке за экономическое господство с Азией.

Но решающим преимуществом Запада, если рассуждать всерьез, стало создание альтернативной платформы для смыкания ойкумены — Океана. До этого ойкумена смыкалась как Евразия, по сухопутным путям, главным из которых был Великий Шелковый. В центре мира находилась грандиозная цепь караванных путей. Все изменилось с плаванием Васко да Гамы (прежде всего именно его, а не Колумба, который пошел по тупиковому пути, хоть и с непредвиденными последствиями). Теперь смыкание ойкумены производилось не при помощи конной тяги через центр, а при помощи движения тяжеловооруженных и тяжелогруженых быстрых кораблей европейцев по окраинам. Именно трансокеанская каравелла оказалась счастливым билетом Запада в будущее.

Поразительный факт заключается в том, что на столетие раньше свою океанскую экспансию начал