Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Лётчик

А знаешь, любимая, – лётчик не улетел, он даже

не стал говорить «Улечу потом». Теперь у них с Маленьким Принцем есть куча дел: осели у самого моря, купили дом, сажают смородину, яблони и айву. Лис только уехал, у Лиса своя нора. И мир происходит по лучшему волшебству, хотя волшебства здесь, естественно, ни на грамм.

Ты точно бы к морю рванула, когда б могла. Весной приглашали, да что-то пошло не так. У Розы шипы,

за барашками глаз да глаз. Коробки пока что находят себе места, но – много коробок: кладовка, сарай и двор.

А знаешь, любимая, лётчик вчера звонил, сказал, что прорвёмся и вывезем, ничего. Они нам помогут, конечно же, все они: Географ и Маленький Принц, Господин, Змея, Фонарщик и глупый Король (он окажет честь). А знаешь, родная, мне кажется – мы семья, какая уж есть, дорогая, какая есть.

В том доме у моря обратно бегут часы. И звёзды лежат на шершавой руке крыльца. И думает лётчик: отличный нашёлся сын, и думает Принц: я так долго искал отца. Так долго и страшно, во времени, в темноте. Мы, милая, дышим с опаской, живём с трудом.

Ты, главное, помни, что лётчик не улетел. Он даже не стал говорить «Улечу потом».

Рыбоптица

Ей снилось то, о чём не рассказать. Ей снился бог из дерева и плоти. Она устала быть всё время «за». Она устала быть всё время «против», как море, что запуталось в сетях, по-прежнему сетей не замечая. С живущими в последних новостях довольно глупо говорить о чае, о кораблях и переплётах книг, вишнёвых лепестках, китайской груше.

Она решила отрастить плавник или крыло. Крыло, пожалуй, лучше.

Допустим, до десятого числа. Безумство храбрых – всё одно безумство. Так, в принципе, не делают дела, ну извини, с идеями негусто. Наш паровоз несётся под уклон, и машинисту хочется напиться. Плавник случился, выросло крыло. Прекрасно жить чудесной рыбоптицей, единственной на сотни островов. Медведица протягивала лапу. И бог, стабильно весел и здоров, её качал, слегка похож на папу.

Ей снилось то, что многим не дано. Ей снилось то, что не бывает рано. Потом она летела через ночь. Потом она плыла по океану. Ей, как коты, мурлыкали киты. Комета выгибала позвоночник. И я была не я, и ты не ты. Но мы ей снились, абсолютно точно. Конечно, бред.

Небесный гарнизон поставил под ружьё небесный маршал.

Она живёт, но видит тот же сон – она не здесь, она скользит и машет. Большие крылья к этому годны. Немые жабры к этому пригодны. Она из солнца, света и весны. Она из звёзд, и ей известны коды вселенских неизведанных наук.

Мой сон гораздо мельче и короче. Во сне я слышу, как шумит бамбук и как звенит в дацане колокольчик.

Дэнни Дьябло

Дэнни Дьябло, из штата Айдахо, два метра ростом,

не ходил в своей жизни ни к пастору, ни в театр.

Дэнни даже в костюме не выглядит как апостол.

Носит в левом кармане пластмассовый медиатор.

Лет в семнадцать собрался в дорогу, связался с хиппи. Стал играть на гитаре, как боженька, даже лучше.

Дэнни Дьябло во сне задыхается в смертном хрипе. Дэнни странно уверен – однажды своё получит.

Если ливень – в саду из земли выползают слизни.

Если ясно – на вкопанный столб прилетает птица. Дэнни знает, что нет вариантов счастливой жизни, пока пули, осколки, наводчики, пехотинцы. Дэнни снятся могилы, не тысячи – миллионы. Дэнни Дьябло гниёт в блиндаже, полыхает в танке.

Дэнни Дьябло, из штата Айдахо, цвет глаз – зелёный, никогда не хотел бы работать, к примеру, в банке, барбекю по субботам, калории – это важно, завести особняк, улыбаться в прямом эфире. Дэнни каждую чёртову ночь умирает страшно на вселенской войне за любого солдата в мире. Эти сны – они слишком реальны, и слава богу, что у Дэнни железные нервы растут под кожей. Дэнни Дьябло четыре снаряда попали в ногу за одну только полночь. В затылок попали тоже.

Пацифист Дэнни Дьябло, рассвет на ручном режиме, куча долбаных снов. Бэйби-бэйби, i take my spirit. А потом Дэнни Дьябло знакомится в баре с Джимми. К Джимми сунься попробуй, он море утихомирит. Джимми Дэвис, техасец, подмога отцу на ранчо, настоящий ковбой, в двадцать восемь пропал в Сайгоне, тащит Дэнни в охапке домой, как ребёнка нянча, аккуратно придурка кладёт на кровать в фургоне. За окном распоясался ветер, следы коллапса – щит рекламы, упавший, как Дэнни, ничком на площадь:

– Дэнни, сны отменили, ты выдохни и расслабься. Я уж как-нибудь там поболтаю, мне точно проще. Там, где больше не будет войны, ни за что на свете. Там, где лето на трассе индейцем кружить осталось. Джимми вновь возвращается в бездну и слышит ветер. Поправляет шикарную шляпу и видит Даллас.

Джим себя ненавидит: за что мне, скажите, милость? И паук на запястье – такое вообще к удаче.

Дэнни Дьябло трясёт головой – первый раз не снилось. Дэнни Дьябло проснулся и плачет. Сидит и плачет.

Колян и Синица

Квадратики провинциальных кухонь, балконы с обязательным бельём. Сидит у подорожника лягуха, забывшая ближайший водоём. Лягухе бы в царевну превратиться, но тут Колян бессилен. Он влюблён. Четыре дня. В Синицыну. В Синицу, которая одна

на миллион. Гордячка не откажет, звёзды в деле.

Очки, портфель, дурацкий пышный бант. У Коли новый заграничный велик. С удобной рамой. Верный Росинант.

Под вечер окна – золотым и жёлтым. Темнеют сосны, крутится педаль.

Прокатимся, Синица?

Да пошёл ты.

Колян идёт, точнее, едет вдаль.

Круги от недосыпа под глазами. Тоска по детству, озеру, лесам.

Как жить – Коляну правил не сказали, поэтому, мужик, справляйся сам. Но с каждым днём справляться, блин, труднее, и дефицит хорошего всего. Колян читает сети, цепенеет, в сетях давно отнюдь не волшебство. На плечиках рубашка, кофе в банке. Стучатся в дверь бессмертные «они»:

– ну что, Колян, пора узнать – ты ангел, без дураков, спаси и сохрани. Абсурдно прозвучит – господь с тобою, подсматривает в щёлочку кулис. Пусть с крыльями

на складе перебои, зато велосипедов завались.

Мы только умоляем – не спалиться, поскольку

не хотелось крайних мер.

Колян зовёт: прокатимся, Синица?

Колян, ты точно не в своём уме.

Колян уходит. Нет, он уезжает. Бренчит звонком. Виляет колея.

Кометы режут длинными ножами тончайшую реальность бытия. В господни уши грустная наяда, фальшивя, нараспев толкает речь: какой несчастный ангел. Непорядок. Всевышний, нужно ангелов беречь.

Вы как-нибудь на это повлияйте. Господь кивает, в тапках и в венце. Коляна на концерт зовёт приятель. В такси Синица чешет на концерт.

И вот уже распахнуты границы, все рады до последнего щенка.

Колян везёт весёлую Синицу на велике в сияющий закат. Реальность распадается на нити, проблемы исчезают вместе с ней.

Колян – хранитель и телохранитель, и непонятно, что теперь важней. На небе месяц, острый как мачете. В Эдеме бог разводит ахатин.

Подумай, вдруг ты тоже ангел. Чей-то, но с крыльями

на складе не ахти.

Сказки

Я рассказал бы две тысячи разных историй: как загораются искры кошачьих зрачков, бьётся о берег и сильно волнуется море, если подолгу не видит своих моряков. В каждой истории было бы только начало, драматургия, сюжет, поворот или нет – просто волна бы тебя на спине укачала и встрепенулся коралл

на загадочном дне.

Я посвятил бы тебе облака и планеты, ближние, дальние, где не гулял марсоход. Летнее солнце красивого жёлтого цвета. Всех неприкаянных всадников Диких Охот.

В каждой вселенной хватило бы места для чуда. Каждый волшебник укрыл бы чудовищ плащом. И демиург, проявив молодецкую удаль, странных вселенных состряпал ещё и ещё с помощью древней алхимии, магий, красилен. Месяц висел бы в окне, словно сабля, кривой. Сказки бегут от меня, я реально бессилен. Сказкам уже покидать города не впервой.

Тянутся сказки из города траурным маршем, мелкими группками, скарб прижимая к груди. Хочется верить, что кто-то им всё-таки машет. Хочется верить, что