Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Широко известно письмо Карамзина к поэту и баснописцу Дмитриеву: «Один мужик говорит пичужечка и парень: первое приятно, второе отвратительно. При первом слове воображаю себе летний день, зеленое дерево на цветущем лугу, птичье гнездо, порхающую малиновку или пеночку и спокойного селянина, который с тихим удовольствием смотрит на природу и говорит: «Вот гнездо, вот пичужечка!» При втором слове является моим мыслям дебелый мужик, который чешется неблагопристойным образом или утирает рукавом мокрые усы свои, говоря: «Ай, парень, что за квас!» Надобно признаться, что тут нет ничего интересного для души нашей… Имя пичужечка для меня отменно приятно потому, что я слыхал его в чистом поле от добрых поселян. Оно возбуждает в душе нашей две любезных идеи: о свободе и сельской простоте».

При разработке «нового слога» Карамзин ориентируется на нормы французского языка и стремится уподобить русский литературный язык французскому. Типичной чертой его «нового слога» становятся перифразы. Следы таких перифраз живут во французском литературном языке (да и в русском) до наших дней. Манерная перифрастическая фразеология была неотъемлемым признаком литературного языка XVIII и XIX веков. Тогда вместо солнце было принято говорить и писать светило дня, дневное светило; вместо глаза – зеркало души и рай души; вместо нос – врата мозга; рубашка обозначалась как верная подруга мертвых и живых; сапожник именовался смиренный ремесленник; саблю заменяло губительная сталь; весну – утро года; юность – утро лет и т. п. Так, у Карамзина встречаем перифразы: магазин человеческой памяти, картинная галерея моего воображения, наслаждайтесь вечером своей жизни и др.

Шишков же высмеивал манерность и напыщенность языка Карамзина. В особой главе своего «Рассуждения…» Шишков приводит образцы карамзинского стиля из его сочинений и заменяет их более простыми выражениями. Например, вместо «когда путешествие сделалось потребностью души моей» – заменить на «когда я любил путешествовать». Или вместо «бедная Геката отражает тусклые отсветки» – на «луна светит». Или «трогательный предмет сострадания, которого уныла задумчивая физиономия» – на «жалкая старушка, у которой на лице уныние и горесть».

Насколько широкий отклик получила борьба двух литературных направлений, свидетельствуют, между прочим, «Воспоминания» С. Т. Аксакова, учившегося в 1806–1807 годах в Казанском университете. Весь его курс разделился тогда на сторонников и противников «нового слога».

План жизни

Начиная с пансионских лет, по примеру лучшего друга Андрея Тургенева, Василий Жуковский стал вести дневник. Он неустанно воспитывал самого себя, стараясь выработать в себе лучшие человеческие качества. Так, в дневнике за 1804 год он ребром поставил перед собой вопрос, который его постоянно мучил: «Как приучить себя к деятельности? Как сделаться неленивым?» А возник этот вопрос исключительно вследствие того, что поднялся с постели Василий Андреевич в этот день несколько позже обычного, на исходе 7‑го часа. И весь день, как ему казалось, из-за этого пошел прахом – ненужные разговоры, неспособность сосредоточиться. Это его сильно огорчало, и он все искал способы, как перебороть присущую многим природную тягу к бездействию, как достичь быстроты и остроты мышления! И пришел к заключению, что можно это сделать лишь «чтением и старанием не упускать ни одного способного случая к размышлению». И упрекал себя в неумении мыслить: «Ты не умеешь еще рассуждать, не наблюдаешь постепенность в своих мыслях, не знаешь выводить порядочные заключения. Привычка этому научит, но должно хватать времени – или опоздаешь». В это время Жуковский продолжал переводить «Дон Кишота». Он искал всевозможных средств, чтобы свою прозу сделать объемнее, богаче, психологичнее. В его переводе зазвучали живые голоса. Он стремился к изобразительной яркости своего языка, старался сталкивать веселое и печальное, придавая комическому особенное очарование. Особенным было и то, что во многих предыдущих переводах Дон Кишот был представлен как жалкий шут, дворянин, ставший паяцем. Но в переводе Флориана и Жуковского Дон Кишот был героем, преисполненным добродетели. Он всегда обманут окружающей действительностью, избит и без сил, но при первом же зове поруганной справедливости опускает забрало и снова мчится в бой…

Когда он читал готовые главы в Мишенском, то все родные с поразительным единодушием смеялись или плакали над злоключениями бедного идальго в корчмах и на дорогах. А Маша Протасова задумчиво произнесла, что Василий Андреевич сам почти как Дон Кишот, так же, как он – добр, беден и полон фантазий…

Тогда же возникла новая идея у Жуковского: перестроить дом в Белёве, подаренный ему, еще 14‑летнему мальчику, теткой Авдотьей Афанасьевной Алымовой. Он ветхий и старый, но стоит в Белёве на прекрасном месте – на высоком берегу Оки… Мечтал поселиться там с матушкой-турчанкой, с книгами, жить вблизи родных и друзей и работать, видя перед собой луга, поля, рощи, деревни… Вероятно, что хотелось ему жить поближе к Протасовым, он уже очень сильно привязался к этому семейству.

Загорелся этой мыслью, сделал расчеты и пришел к выводу, что можно строить. И тогда пошел к Марье Григорьевне и Елизавете Дементьевне со своими планами. Ждал возражений и протестов, но, к его удивлению, их не было. Марья Григорьевна даже обещала всяческую помощь, в том числе и плотников своих прислать. Вскоре начались строительные работы, которые стали стремительно продвигаться вперед. Девочки, Маша и Саша Протасовы, часто приходили в новый дом Жуковского в Белёве, который уже отделывали изнутри. Поднимались на второй этаж – в кабинет, еще не обставленный мебелью, но светлый, пахнущий свежим деревом, и робкая Маша тут оживала, обо всем расспрашивала. Ей нравилось смотреть из окна за Оку, ее большие грустные глаза освещались тихой радостью. Она не была красавицей, но редко можно было встретить такое милое, привлекательное лицо. У нее стремление ко всему доброму было врожденным. Жуковский чувствовал, что его уроки, его беседы, да и сам он со всеми своими склонностями и талантами, – все стало самой живой частью ее жизни. Ее душа тянулась к его душе безотчетно и безоговорочно, словно по какому-то таинственному внушению…

Жуковский скучал по своим друзьям-писателям и послал письмо Алексею Мерзлякову, зазывая его посмотреть место своего будущего уединения. Тот отвечал: «Нынешний год загуляем к тебе с Воейковым… Дожидайся, брат. Нам не надобно твоего дома, если он не отстроен: мы проживем в палатке. Стихи твои будут нагревать сердца наши, а твоя ласковая, простая дружба украсит самые прекрасные виды, представляющиеся с крутого берега Оки, где строится твоя храмина».

Жуковскому страстно захотелось снова увидеть Карамзина, спросить совета – что делать,